беспринципный.
— Что за кольца? Какие-то особенные?
— Старинной работы, сплетённые из тонких бронзовых полос. — Роберто открыл блокнот и показал мне набросок, во всей вероятности сделанный рукой самой заказчицы. — Они выглядят примерно так.
Малопримечательные вещицы. Если их не чистить, то они наверняка станут похожи на мятую и почерневшую от времени проволоку. Не представляю, как можно найти такую иголку в стоге города, даже такого, как наш.
— И давно ведутся поиски?
Роберто посмотрел на первую страницу блокнота:
— Уже третий год.
— А она упорная…
— О да, донна не собирается отступать! У неё твёрдый характер, твёрже, чем у многих мужчин. Но она слишком часто плачет… Я даже как-то спросил, почему донна плачет.
— И она ответила?
— О да. Но очень, очень странно ответила.
— Что именно она сказала?
Роберто устало потёр уголки глаз:
— Она сказала: слёзы — это единственная молитва, которую Господь согласен принять у меня.
Поток третий
И настанет день, и свершится бой, и придёт победа. И возвратятся по домам победившие, но участь их сочтёт завидной лишь младенец, ибо имена победителей живут в памяти людей не дольше, чем имена побеждённых…
После обеда дождь разыгрался не на шутку, но я всё-таки нашёл в себе мужество добраться до салона, хотя и сам толком не понимал, чем намерен занимать там оставшееся от рабочего дня время. Но в любом случае сначала непременно нужно пойти в ванную комнату и насухо вытереть волосы, а потом, пожалуй…
— Вам не мешало бы выпить чего-нибудь согревающего, мистер Стоун.
— Именно об этом я и подумывал, миледи.
— Заканчивайте ваш туалет и подходите на кухню. Я приготовлю всё необходимое.
Рубашка, так и не побывавшая на батарее, разумеется, не смогла просохнуть, но в салоне всегда хранилась смена белья и кое-какая одежда, рассчитанная именно на непредвиденные ситуации, поэтому я растёрся полотенцем и с удовольствием нырнул в толстый свитер, связанный из колючей, но невероятно тёплой козьей шерсти. Если правильно помню, его прислала мне какая-то из моих шотландских бабушек ещё десять лет назад, и тогда он казался великоватым, а сейчас пришёлся в самый раз.
По кухне разлился аромат горячего рома, сдобренный ванилью и оттенённый ноткой лимона. Старый добрый грог? Чем я заслужил столь чуткую заботу?
— Пейте, пока не остыло, мистер Стоун.
— Благодарю, миледи.
Уфф, хорошо пробирает! И чтобы согреться, нет лучшего средства. Единственный недостаток этого напитка, пожалуй, в том, что терпкая сладость клонит в дремоту, особенно если пришёл с сырого холода. Но разве мне предстоят активные действия? Ни за что. Я устал и хочу немного помечтать. Погрезить наяву.
Только сначала переговорю о делах:
— Сегодня я заходил к Роберто. Он нашёл хорошего мастера для изготовления амулетов. Вот, взгляните на образец его работы.
Леди Оливия открыла коробочку и внимательно всмотрелась в резное женское личико.
— Очень тонко.
— Вам понравилось?
Хозяйка вернула крышку на место и пододвинула картонную упаковку обратно ко мне.
— Я равнодушна к форме, мистер Стоун.
И в этих словах не было ни капли лжи: леди ван дер Хаазен придерживалась классических форм, прямых линий и скупых красок даже в оформлении интерьера салона, поэтому внутреннее убранство нашего странного офиса немного походило на монастырское. Правда, неуютным от этого не становилось, как ни странно.
— А к содержанию? Медальон не навевает вам никаких ассоциаций?
Я и сам до конца не понимал причин неожиданно возникшего любопытства, но мне почему-то нужно было услышать окончательный вердикт именно из таких уст. Спокойных, мудрых и насмешливых ровно в той мере, чтобы показать собственные эмоции, но не задеть чувства собеседника.
— Почему вы так настойчивы в своих вопросах? Хотите устроить мне экзамен или услышать подтверждение собственным выводам?
И как ей всегда удаётся настолько точно угадывать мои намерения, точнее, чем я сам их осознаю? А потом, угадав, загонять в угол, орудуя своими вопросами, как скульптор резцом, отсекать от сумбура толпящихся в сознании мыслей всё лишнее, оставляя только суть? В первый раз признавать чужое превосходство довольно болезненно и чертовски обидно, но, если унять гордость, окажешься в выигрыше.
— Я всего лишь хочу узнать ваше мнение.
— Это хорошая работа. Талантливая. Красивая. Но мою душу она не греет.
— Почему?
Леди Оливия укоризненно вздохнула и всё же после тщательно выдержанной паузы ответила:
— Потому что у меня нет склонности к некрофилии.
Интересно, моя челюсть сильно отвисла?
— Почему вы решили, что…
— Мистер Стоун, вам никогда не говорили, что невежливо кичиться своей осведомлённостью перед другими людьми, держа имеющиеся при вас сведения в тайне?
— Миледи, я вовсе не…
— В вас по-прежнему неистребимо детское желание выигрывать, и поэтому каждую ситуацию вы стараетесь превратить в поединок. Нет, не буду утверждать, что поступаете так намеренно, но… Если не играешь, то не можешь проиграть. Вы никогда над этим не задумывались?
Ну да, разумеется. Не ошибается тот, кто ничего не делает, и всё такое прочее. Но соглашаться с народной мудростью я сегодня не намерен:
— Выиграть можно, только если играешь.
— И что проку вам в победе над тем, кто не участвовал в вашей игре?
Действительно, проку мало. Не будет ни фанфар, ни чествования победителя, ни коленопреклонённого противника, признающего своё поражение. Возникнет лишь иллюзия удовлетворения, слабого и мимолётного, поскольку оно ничем не привязано к реальности.
— Вы предлагаете совсем не пробовать играть? Но это же скучно.
Серые, как сталь, глаза леди Оливии удовлетворённо сузились.
— А жить вообще несказанно скучно, мистер Стоун.
— Так почему все мы не спешим умирать?
— Потому что в каждом из нас живёт надежда с блеском выиграть главную партию в своей жизни. Партию против самого достойного соперника.
— Против кого?
Леди Оливия откинулась на спинку стула:
— Против смерти конечно же.
— Лично я не собираюсь жить вечно. Да и со смертью бороться что-то не хочу.
— Вы просто ещё не пробовали. Не проводили ни одной тренировочной игры. Иначе бы поняли, почему мне не нравится эта поделка.
Потому что вы увидели в ней лик смерти, миледи. И как часто вы садились с этой дамой за игровой стол? Наверняка не один раз, если столь хорошо запомнили её черты, чтобы находить их по самому ничтожному следу.
— Что же вы примолкли, мистер Стоун? У вас есть другие соображения на этот счёт?
— Нет, точно такие же. Это портрет мёртвой женщины. Вернее, погибшей, и вполне вероятно, от рук самого скульптора.
— Даже так? — Хозяйка заинтересованно выпрямила спину. — Вы уверены?
— В его ненависти? На сто процентов. Если только…
— Если только «что»? — Она подалась вперёд.
— Если это не художественное преувеличение. Ведь бывает так, что люди искусства, особенно по-настоящему одарённые, в своём сознании меняют местами желаемое с действительным.
— Поверьте, мистер Стоун, в тот момент, когда скульптор начинал свою работу, эта женщина уже была мертва. Тогда получается, он или был убийцей, или видел её сразу после наступления смерти.
— Возможно, она скончалась всё же по естественной причине.
Леди Оливия наставительно заметила:
— Естественные смерти тоже не приходят без страданий, и у очень редких людей пережитая боль не отпечатывается на лице. Только блаженные или святые могли бы поспорить спокойствием с этой несчастной.
— Ну почему же несчастной? Она кажется вполне умиротворённой.
— Не соглашусь. Удивлённой — да. Но умиротворения в ней маловато.
Я сдвинул крышку коробочки и ещё раз вгляделся в резные черты. Изгиб губ… Он что-то мне напоминает. Да, точно так же кривились губы темноволосой плакальщицы, когда её грудь разрывало стоном. И пусть на медальоне они почти сомкнуты, но линия очень похожа. Натурщица кричала перед смертью? Или всего лишь пыталась закричать, но не смогла? Она приоткрыла рот в надежде позвать на помощь или хотя бы просто выпустить боль и страх наружу, и в этот миг пришло осознание финала. Она поняла, что путь назад закрыт, что остаётся двигаться только вперёд, туда, куда глядят глаза…
Невидящие глаза.
В лавке Роберто этот взгляд показался мне глубоким и проникновенным, но теперь, при ярком свете и присутствии рядом со мной не восторженного искусствоведа, а скептически настроенной бизнес-леди, акценты сместились в неожиданном направлении. Женщина старалась что-то увидеть и, наверное, добилась своей цели, если умерла в полном спокойствии. А может, она вообще изначально была незрячей?
Нет, пора прекращать строить догадки. Из кусочка дерева я не выжму ничего, кроме обрывочных и переполненных ненавистью мыслей резчика. Очень жаль, кстати, что эмоций в них гораздо больше, чем информации, ведь если бы мне удалось уловить хоть одну крупицу, указывающую на личность жертвы и её убийцы…
— Мистер Стоун!
Неожиданно повышенный тон хозяйки прервал цепочку моих размышлений.
— Миледи?
— Судя по напряжению, посетившему ваше лицо, вы планируете нечто нелепое и опасное.
— И в мыслях не было.
— Конечно. До разборчивых мыслей ваше упорство ещё не успело добраться.
— Упорство?
Леди Оливия строго сдвинула брови:
— Не торопитесь идти с этим произведением народных промыслов в полицию.
Клянусь, я не думал ни о чём подобном! Ну разве только чуть-чуть.
— Почему вы решили, что…
— Потому что ни один бывший полицейский не упустит возможности вновь поучаствовать в расследовании, хотя бы в качестве свидетеля. Правда, найдётся ли у вас чем свидетельствовать?