— Позволишь посмотреть на твоих родителей? И поговорить, если они согласятся?
— Конечно, смотрите! А вы… — Тут он запнулся, нервно сглатывая. — Вы что-то сможете сделать?
— Пока не попробуем, не узнаем. Так что веди!
Гостиница, которую выбрали для своей остановки супруги Тильманн, была не шикарной, а так называемого среднего класса. Со всеми удобствами, разумеется, но расположенная не в тихом месте, а выходящая фасадом на Унтерхюгельштрассе, по которой утром и вечером шёл плотный поток грузовых машин, доставляющих товары в центральные магазины города. Интересно, родители Томаса нарочно здесь устроились или случайно? Если они ругаются по утрам и вечерам, нет ничего удобнее оживлённой трассы под окнами.
Портье проводил нас не слишком заинтересованным, но всё же внимательным взглядом, видимо поставив себе на заметку проверить после нашего ухода состояние номера и постояльцев. Второй этаж, апартаменты в конце коридора. Из-за двери доносятся довольно хорошо различимые голоса, мужской и женский. Разговор идёт на повышенных тонах.
— Истеричка несчастная! Оставь в покое телефон!
— Ребёнок куда-то ушёл, а ты и не заметил! Вдруг с ним что-нибудь случится в этом ужасном городе?
— Да он просто не хотел слушать твои причитания.
— Или смотреть на твою вечно недовольную рожу!
— А ты себя в зеркале видела? Страшная, как моя жизнь!
— А кто эту жизнь страшной сделал? Ты сам, только ты!
— Да, когда женился на тебе!
— Я тебя не заставляла!
— Да если бы ты только попробовала заставить…
Так, о ребёнке благополучно забыли до нового витка обвинений. Сейчас они вдоволь накричатся, вспомнят все грехи и грешки, слегка успокоятся, снова заметят, что мальчика нет в номере, и всё начнётся сначала. Постоять послушать, чтобы убедиться в справедливости собственных предположений? Нет уж. Сознание Томаса растерянно сжимается в комок, с каждым новым словом родителей болезненно вздрагивая, а это мне совсем не нравится.
«Есть план действий?..»
Сначала войдём внутрь.
Я костяшками пальцев выбил по фанерному щиту звонкую дробь, и разговор в номере оборвался на полуслове, потом мужчина прошипел что-то вроде «иди открой», женщина не менее язвительно ответила в духе «ну вот, это конечно же полиция», но дверь распахнулась без лишнего промедления.
Хильда Тильманн, так вот как вы выглядите! Ну что ж, имею честь заявить следующее: обвинение в некрасивости можно полностью списать на злой умысел вашего оппонента. Конечно, передо мной стояла не звезда экрана при полном параде, но очень и очень милая женщина лет сорока, с немного растрёпанными каштановыми волосами и красноватыми пятнами на лице, а трикотажное платье облегало вполне аппетитную фигуру.
— Что вам… — В поле зрения матери попал сын, и разумеется, всё внимание было тотчас же перенесено на него. — Томас! Где ты был?
— Вот он и вернулся. А ты истери… Нервничала, — исправился, заметив незнакомых людей, Гюнтер Тильманн, мужчина сорока пяти лет, с намечающимся брюшком, но молодцеватый. — Мальчик просто ходил немного прогуляться.
— Ребёнок не должен выходить на улицу один в чужом городе! — возразила женщина, обнимая Томаса, но, несмотря на явно ворчливый посыл сказанного, задиристых ноток в её голосе стало на порядок меньше.
— Теперь можно и позавтракать, — резюмировал герр Тильманн, сухо, немного разочарованно, но тоже вполне дружелюбно.
И где же итальянские страсти, которые только что разыгрывались за дверью номера? Спокойные, взрослые люди, мыслящие привычно и…
Нет, не очень нормально.
«Мальчик дома, и всё в порядке. Как же я переволновалась, совсем разбитая какая-то сегодня… Надо бы отдохнуть. В тишине. В спокойствии… Хотя какое спокойствие рядом с этим… с этим…»
«Эй-эй-эй, почему остановилась? Подумаешь, ребятёнок нашёлся! Этот-то тюфяк никуда и не девался, а мы по нему ещё не сильно потоптались! А ну, вперёд!..»
«Она такая красивая, когда смотрит на ребёнка, почти Дева Мария, и так хочется ей уступить…»
«Не сдавать позиций, не сдавать! Ты мужик или кто? Размазня полнейшая, это я тебе говорю! Если сейчас же не заткнёшь эту стерву, ты погиб!..»
Вот где скрывается вся экспрессия. А какой напор! Я и сам невольно начинаю заводиться. Ничего себе скандалисты… Профессионалы, можно сказать. Вот только обнаружилась небольшая проблемка. Или большая, это уж как посмотреть.
Здесь и сейчас помимо меня, Евы и Томаса присутствуют ещё не две, как утверждают результаты анализа, базирующегося на данных визуального наблюдения, а четыре самостоятельные личности.
— Завтракать… Всё бы тебе пузо набивать! — внезапно взорвалась Хильда.
— Да уж толще тебя вряд ли стану!
Далее последовал короткий, зато необычайно ёмкий обоюдный обзор физических недостатков, плавно перешедший в обсуждение внутренних изъянов, но я, признаться, не вслушивался в звенящие злобой голоса. Как только склока разгорелась заново, невидимые подстрекатели словно затаились, лишь изредка вставляя едкие комментарии и погоняя супругов Тильманн, если у кого-то из супругов накал эмоций начинал спадать. Не знаю, различала ли присутствие «гостей» Ева, но спрашивать было не ко времени и не к месту. Нужно погасить этот пожар. Немедленно. Вопрос — как?
Поскольку собственного опыта в улаживании семейных разногласий у меня маловато, нужно воспользоваться только что полученным. На что отвлеклись супруги? На появление ребёнка. И вроде бы даже присмирели, отодвинув в сторону взаимные упрёки и обвинения. Значит, нужно каким-то образом снова сместить акценты на Томаса. Что обычно вводит родителей в состояние, близкое к шоковому? Угроза потери детей, причём достаточно явная и прямая. Дело, что называется, за малым: придумать, чем напугать Хильду и Гюнтера. Какая причина может разлучить их с сыном? Нет, смерть брать не будем, слишком крайняя мера. Смертельная болезнь тоже, тем более не стоит кликать беду нарочно. И остаётся нам максимум… Лишение родительских прав. А что, хорошая мысль.
Подыграй мне, дорогая моя!
«Попробую. Надеюсь, ничего сложного не предвидится?..»
Всё в пределах наших с тобой возможностей, не беспокойся.
Я скрестил руки на груди и с важным видом стал кивать в такт фразам, которыми обменивались супруги Тильманн, а когда мужчина и женщина обратили внимание на ритмичные движения моего подбородка и приостановили пикировку, повернулся в сторону Евы:
— И не забудьте отметить в отчёте, фройляйн: сквернословят без умолку, чем наносят непоправимый вред нежной детской психике.
— Разумеется. Непременно отмечу, со всеми подробностями, — подтвердила фройляйн Цилинска, напуская на себя важный и неприступный вид правительственного чиновника.
Первым опомнился и проблеял отец:
— К-каком отчёте?
— Который мы готовим для Федеральной комиссии по опеке и охране материнства и детства.
— Комиссия? Зачем? Почему? — захлопала ресницами мать.
— Томас Тильманн обратился в комиссию с ходатайством о лишении Гюнтера и Хильды Тильманн родительских прав. И судя по тому, что мы сегодня наблюдаем, его ходатайство будет рассмотрено и удовлетворено скорейшим образом.
Отлично! Сознания обоих сразу стали младенчески чисты, чтобы мгновение спустя взорваться бессвязными ахами и охами.
— Томас? — Женщина посмотрела на мальчика. — Это… правда? Ты хочешь от нас… уйти?
Предупредить ребёнка о своей игре заранее я конечно же не мог, но мальчуган оказался очень смышлёным и сурово ответил:
— Да, мама. Если вам так нравится ругаться, ругайтесь. Только без меня.
Хильда накрыла ладонями страдальчески искривившиеся губы, и этот жест, при всей его театральности, сейчас выглядел необычайно уместным. А вот два кольца на безымянном пальце левой руки, одно под другим, не настолько тривиальное явление, чтобы его пропустить, тем более… Если ничего не путаю, я уже видел подобное украшение. В блокноте Роберто, нарисованное не слишком умело, но старательно и со всеми подробностями.
— Фрау Тильманн, позволите задать вам вопрос?
— Да-да, конечно… — прошептала она сквозь ладони.
— У вас очень любопытное украшение на пальце.
— Это подарок… подарок мужа на годовщину нашей свадьбы. Гюнтер ещё пошутил, что мы ещё раз обручимся…
— Кольцо парное?
— Да. — Герр Тильманн показал мне свою левую руку.
Отлично. Сегодня звезда моей удачи в зените.
— Странная ситуация получается, дамы и господа. Когда вы отметили годовщину?
— В мае.
— Супруги, которые вновь надевают обручальные кольца после стольких лет, проведённых вместе, должны сильно любить другу друга, как мне кажется. Или я не прав? Вот вы, фрау Тильманн, вы любите своего мужа?
Женщина очень серьёзно посмотрела на мужчину и ответила с выражением лица, больше подходящим для дачи показаний в суде, настолько торжественно выглядела в этот момент:
— Очень люблю.
Я повернулся к Гюнтеру:
— А как насчёт вас?
Мужчина немного смутился, но после ответа супруги счёл невозможным отступать:
— Я… Как я могу не любить женщину, которая подарила мне столько счастья?
— И может подарить ещё больше, если вы перестанете ссориться. В чём причина вашего недовольства друг другом?
— Я… — Они переглянулись и ответили в унисон: — Я не знаю.
— Это происходит словно само по себе, — продолжила Хильда. — Я сижу дома, жду возвращения мужа с работы и больше всего на свете хочу встретить его и расцеловать, но как только он переступает порог, на меня что-то находит и…
— Со мной точно так же, — заметил Гюнтер.
— Знаете, у меня есть небольшой опыт в делах, связанных с разного рода старинными украшениями… Кольца ведь старинные, верно?
— Да, продавец сказал, что они очень старые, чуть ли не шестого или седьмого века.
— Кажется, понимаю, в чём причина. Вы венчались в церкви?
— Разумеется! — горячо подтвердила фрау Тильманн.
— И тогда же обменялись кольцами по церковным правилам?