Подъезжая к лагерю, Остап на каблучке крутился как волчок. Иван заметил его волнение:
– Боишься, из лагеря нас не выпустят, думаешь бежать. Я тоже головой кручу, всю дорогу прохожие смотрят на нас волком, даже не представляю, как можно дойти пешком до своей границы и где эта граница. Вновь прибывшие в лагерь пленные говорят под Москвой немцу дали пинка. А что делается на юге, на севере, может, уже до Урала дошли. Вот и думай, где это граница, тут не мешок хлеба брать в дорогу, а телегу. Нет, Остап, вариант с побегом – прямая дорога в лагерь, положимся на судьбу. У меня счастливый номер, да и у тебя он не хуже.
– Может, на запад рвануть, к французам, а что, там тоже люди живут, – оживленно проговорил Остап.
– Осмотреться бы не мешало…
На проходной лагеря Ивана с Остапом встретила сестра хозяйки.
– Следуйте за мной, – предъявила она пропуск на воротах часовому.
В крематории нагрузили полный ящик пепла, выезжая из ворот лагеря надзирательница, наказала:
– Каждую среду в это же время вы должны стоять у проходной лагеря.
Возвращаясь к дому фрау Марты, Иван осторожно сказал:
– Ты ничего не слышишь? – смотря в ящик с пеплом.
– Птички поют, весна ж наступила, яблони зацвели, вишни. Вот доживем до лета, фруктов поедим хозяйских, пару штук с ветки сорвем, фрау и не заметит. Помнишь, как в детстве в чужой сад за яблоками лазили, они там вкуснее. А тут у фашистов кругом сады, от пуза наедимся, – Остап радовался, что они почти свободные люди, едут по городу без лагерного надзирателя.
– Из ящика стоны доносятся, – снова тревожным голосом проговорил Иван.
– Ты, Вань, эту дурку заканчивай говорить, не глупи, – испугался Остап, видя, что друг стал заговариваться, и грозным голосом ему сказал: – Вот сниму ботинок и по голове пару раз шабаркну, чтобы дурь из тебя выбить. Дома ждут жена с сыном, а ты с чертями разговариваешь. Кому ты на хрен будешь нужен с кукушкой в голове. Чтоб я слышал от тебя это в последний раз. Давай лучше споем на всю ивановскую, пусть фашисты услышат, как поют русские солдаты.
– Точно, чего же я, фу ты, – Иван передернул плечами. – Это так на меня крематорий подействовал, я ведь в нем не бывал. А к хозяйским яблокам я не притронусь, я не свинья, как немец, удобрять землю человеческим пеплом. Даже в страшном сне не могло присниться, живя в деревне, воочию увижу, что трупами людей землю удобряют, нормальному человеку и в голову такое не придет. Я заметил, у немцев нет брезгливости, если в свиное корыто положить еды, то поросятам за ними не угнаться. А так смотришь на них со стороны немцы культурные люди. Культура она внутри человека, а не вот, – показал рукой на дома. – Кругом чистота, порядок, дорожки, посыпанные песком, подстриженные газоны – это всего лишь показуха, бутафория. Русский мужик в рваной рубахе чище душой, чем разные фрау на лимузинах с сигарой во рту.
– Вань, у тебя были хорошие учителя, грамотно рассуждаешь, не похож ты на деревенского парня, слова заумные знаешь. Ты как тот ученый-историк, преподаватель из Москвы, я тебе о нем рассказывал, говорил, ну что немцы свастику у русских людей позаимствовали, славянский знак, – и резко поменял настроение, загрустил. – Живой он или вот тут его везем, – кивнув на ящик с пеплом.
Прошло немного времени, Иван с Остапом почти обжились в работниках у фрау Марты. Каждую неделю из лагеря приходил с проверкой эсэсовец. Он внимательно рассматривал бывших узников, не говоря, что в них такого противозаконного хочет увидеть. Шнапс не пьют, в город не выходят. Если что лагерную робу сменили на гражданскую одежду, так хозяйка им сама ее выдала. В очередной раз эсэсовец нагрянул с проверкой неожиданно, застав Ивана с Остапом за обедом, фрау угостила вчерашним борщом. Хозяйка, видя, что работники ответственно относятся к работе, стала их подкармливать, высокомерности и ненависти, что она выразила при первой встрече, уже такой не было. Батракам рассказала, что ее муж тоже, как и они, попал к русским в плен. Сестра о судьбе мужа узнала через знакомого коменданта. Надеется, что он живой, возможно, его не расстреляли, вот также, как и они, работает на хозяина.
Остап ей объяснил, пленные немцы в русских семьях не работают. Восстанавливают разрушенные войной города. В русских лагерях нет крематория, и не расстреливают всех подряд, как в лагере Дахау. Фрау Марта им не поверила.
Эсэсовец в этот приход разговаривал с фрау на повышенных тонах. Остап немного понимал немецкий язык, Ивану на уху шепнул:
– Фашист грозится забрать нас в лагерь, если фрау будет продолжать обходиться с нами как с людьми. Слышишь, повторяет слова «русишь швайн», «русишь швайн». Дождаться бы наших солдат я тебе покажу, что такое немец швайн. Запрягу в упряжку и до Челябинска нас галопом повезешь, по дороге все русские песни выучишь.
После ухода эсэсовца хозяйка им сказала:
– Меньше ешьте, вы должны выглядеть как выглядят в концлагере заключенные. Фельдфебель недоволен, что я вас подкармливаю. Придет с очередной проверкой, не обижайтесь, буду вас бить плеткой, так спасу вам жизнь. Если бы не сестра, он вернул бы вас в лагерь.
– Фрау Марта, спасибо вам, – поблагодарил ее Иван. – Бейте, сколько захотите, а вот это пострашнее кнута, – снял с себя рубашку, показал на груди вырезанные звезды, повернулся спиной.
Фрау с испуганным взглядом закрыла рот ладонью:
– Сестра мне ничего не рассказывает о своей работе, мы, жители Дахау знаем, что на территории лагеря швейные мастерские и конфетная фабрика. А крематорий используется для тех, кто умер от тифа, туберкулеза, таких людей нельзя хоронить на кладбище.
– Вы, пожалуйста, сестре не говорите, что я вам показал, вернет в лагерь. В русских лагерях пленные немецкие солдаты не испытывают насилия, они конечно есть, но единичные. Верьте, ваш муж вернется. Когда я уходил на фронт, моя жена была беременна, сейчас родила сына, нельзя мне, фрау Марта, умирать, сын сиротой останется. А у вас дети есть, что-то мы их не видим?
Иван искренне говорил с хозяйкой. Не может быть, что у нее не осталось человеческих чувств, пусть она и немка, воспитана на идеологии фашизма об исключительности немецкой расы.
– У нас с Гансом сын семнадцати лет, он сейчас на военных сборах, тут недалеко лагерь под Мюнхеном. Гитлерюгенд – организация серьезная, воспитывает молодое поколение быть хозяевами земли, – назвав имя мужа.
Иван подумал: у немцев самое распространенное имя Ганс, в России – Иван, тезка получается. А сын у фрау будущий эсэсовец. Растет таким же извращенцем, как доктор Мергеле. Солдат Степан доказывал взводному Суворову, что фашистских детей нужно истребить под корень. Лейтенант не соглашался, да и я сам был против насилия. Побывав в лагере Дахау, берут сомнения, а надо ли жалеть сына фрау. Оставив его в живых, подрастет, заменит врача Мергеле и убьет не одну тысячу людей. Где тут истина, из двух зол выбирают меньшее. Спросить вдов, у которых мужья «вылетели в трубу», а пеплом от сгоревших трупов удобрена немецкая земля. Ответ очевиден. Или как там, в Евангелие написано: «Ударили, по левой щеке подставь правую» – в данном случае библейское высказывание сказка для детей. Подымется ли у него самого рука на сына фрау, тут крепко надо подумать…
Шли дни, они копились в годы, Остап с Иваном уже знали: скоро конец войне. Бывая в лагере за очередным «удобрением», удавалось поговорить с пленными солдатами, недавно прибывшими с фронта. Враг вышвырнут с родной земли, бои идут в Польше, на Балканах. Красной армии помогают бить немцев американцы с англичанами, они открыли второй фронт. Три государства скоро одолеют фашистов и их освободят. К хозяйке фрау Марте все чаще стала захаживать ее сестра, они с ней надолго закрывались в доме. Придя в очередной раз, подошла к ним и сказала:
– В лагерь вас не вернут, сестра Марта за вас заплатила коменданту большие деньги. Идет массовое уничтожение узников, прекратили давать им еду, газовая камера работает круглосуточно. В лагерь больше за «удобрением» не приезжайте. Надзиратели вас могут убить. Узников из концлагерей Польши переправляют в Дахау. Не знаю, как будут дальше развиваться события, город оккупируют русские или американцы, но ваше доброе замолвленное слово о нас с сестрой могло бы повлиять на нашу дальнейшую судьбу. Вы немцев ненавидите, видно по вашим глазам, дай вам в руки оружие и нас расстреляете. Но мы с сестрой вам спасли жизнь, – говорила упрашивающим тоном. – У Марты на днях приезжает сын, его отправляют на фронт. Приедет попрощаться, мы решили его спрятать, попрошу вас об этом не говорить сотрудникам СС. Люди не хотят идти воевать с русскими, мы немцы – великая нация, и проиграли войну. Сейчас вы станете над нами господами, это понимают здравомыслящие немцы, мы уже не верим пропаганде Геббельса.
Иван смотрел на нее и видел в ее глазах страх. Она, наверно, представляла, как окажется в своем же лагере в бараке на нарах. Черную форму СС сменит роба узника Дахау с татуировкой на руке. Счастливый ли ей наколют номер? Каждую секунду будет ждать, когда ее поведут в душевую комнату смыть с ее рук кровь ни в чем не повинных людей за то, что они не той национальности, другой религии. В помещение пустят удушающий газ, и она, наверно, посмотрит в окно, где, когда-то со своими коллегами наблюдала с внешней стороны, как задыхаются люди, корчась в конвульсиях, на этом месте будут стоять советские солдаты и улыбаться. Ее труп сожгут в крематории, пеплом удобрят яблоневый сад, за ним приедет ее племянник, сын сестры, заменит их с Остапом, ведь немцы станут батраками у победителей.
Иван с Остапом проводили сестру хозяйки молчанием:
– Засуетились фашисты, ты заметил, как у нее изменилось лицо, стала похожа на крысиную морду. – Остап первым начал разговор: – Спина выгнулась коромыслом, как быстро меняют обстоятельства нрав человека, раньше ходила с поднятой головой, сейчас змеей прижимается к земле. Но ничего, дай бог, нас освободят, сдам ее советскому коменданту и сына хозяйки в подарок приведу. М