Поднявшись на крыльцо, пройдя сенцами, вошел в избу, встал у порога, с печи раздался голос ребенка:
– Мама, мама, к нам страшный дядька зашел, я его боюсь.
Иван, посмотрел на ребенка, так это его сын Семен кричит, копия он в детстве, как две капли воды. Надо же своим видом напугал пацана, – хотел его успокоить, но слова застряли комом в горле. На крик Семена из горницы выскочила жена, взглянув на мужа, прислонилась плечом к косяку и закрыла глаза. Иван, видя, что она вот-вот упадет в обморок, подхватил ее на руки, сели на лавку, сын заплакал. Татьяна, придя в чувства, стала целовать мужа. Иван, обняв ее, на ухо шептал:
– Живой я, живой, ромашка ты моя, – глотая со слезами слова.
В избу зашли братья Татьяны, младший Афоня и старший Иван, встали у порога.
– Да вы прям мужики! – поприветствовал их Иван такими словами.
– Здравствуй, дядя Ваня, – ответил настороженно за двоих Афоня. Иван понял, смущает его одежда, одет не в солдатскую форму, потом объяснит свой внешний вид, сейчас не до того. Главное, жену успокоить, сына вон как напугал, что родного отца дядькой назвал. Предполагал, встреча с родными предстоит не легкая, но такого развития событий даже в мыслях не было.
Тут же в избу зашли родители Ивана, видно, на лошади приехали следом за ним. У матери в руках котомка, она ласково сказала:
– Внучок, слезай с печи, я тебе с утра пирожков морковных испекла, и вы, ребятишки, поешьте, – предложила Татьяниным братьям.
– Бабушка, к нам чужой дядька пришел, мамку обнимает, чего ему от нас надо, пусть идет к себе домой? – насупился Семен.
Татьяна за свекровь ответила:
– Сема, это же твой отец. Ты спрашивал, когда папка всех фашистов на войне побьет, вот он и вернулся. Иди к нам.
– Мой папка придет в пилотке и с красной звездой на груди, а у дяди на голове фуражка, – не понимая, что это его отец.
Татьяна решила обмануть сына, ведь Иван, молчал:
– Звезду и пилотку у отца забрал главный командир, отнес своим ребятишкам. Поиграют ими и тебе почтой их вышлют.
Иван был готов сквозь землю провалиться, в голове одна мысль сменялась другой. Надо было ему в концлагере Дахау броситься на колючку или лейтенанту Скворцову по морде съездить, уморил бы в карцере голодом и за забором похоронил. Мог и фашист застрелить, когда бежал с окопов. Остап вовремя поднял его раненого с земли. Если было бы возможно, бог или еще кто там есть на белом свете, предложили бы снова пройти путь пленного солдата, но в конце пути выдали бы пилотку с орденом Красной Звезды, согласился бы, не раздумывая. Мог ли он представить, что родной сын пусть еще ничего не понимает в жизни, встретит его с обидой. Он ведь ждал отца-героя. В мечтах рисовал картину, как броситься к нему на шею, будет трогать ручонками орден. Наденет пилотку, маршируя по порядку солдатом на зависть ребятишкам. А его детскую мечту разрушил родной отец, сидит на лавке в клетчатой рубашке, пиджак не с его плеча, на ногах вместо солдатских хромовых сапог поношенные лагерные кирзовые ботинки.
– Что же мы солдата с дороги не покормим, – отец Ивана разрядил нервную обстановку.
– Потом, батя, потом, – Иван не выпускал из рук Татьяну.
Семен слез с печи и сел на лавку со стороны матери, не решаясь подойти и обнять отца. Татьяна прижала сына к себе, он, посидев с минуту, выскочил из избы.
– Чего это он, – среагировала Татьяна, – ребята, бегите за ним, – приказала своим братьям. Они вышли из избы.
Иван, чтобы не ждать, когда родные его спросят, где он все эти годы пропадал, не написав ни одного письма, решил разговор начать первым:
– В деревне обо мне пойдут сплетни. Знайте, четыре года я находился в немецком плену в концлагере Дахау, это в Германии. Лагерь освободили американцы. НКВД посчитала нас, узников, предателями родины, отправили в советский лагерь, он на Урале. Мне с боевым товарищем посчастливилось встретить порядочных людей, они за нас похлопотали в Москве. Три дня назад амнистировали, а так еще десять лет лагерей.
– А как в плен попал? – покосился на него отец, спросил с недоверием.
– Под Москвой, в первом же бою, полк окружили немецкие танки. Командир приказал отступать, за спиной разорвался снаряд, нас с товарищем контузило, меня вдобавок легко ранило в плечо, очнулись, когда вокруг уже немцы. А ты, батя, вижу тоже раненый, нога не гнется.
У Петра Никифоровича, видно, отлегло от сердца, что сын не добровольно сдался в плен, и уже спокойным голосом ответил:
– В танке погорел, вот с тех пор маюсь, не заживает проклятая рана. Врач намедни несколько осколков вырезал, посоветовал ногу отнять, пока не даю.
Иван решил не тянуть с вопросом, который его больше всего волнует – это его жена:
– Татьяна, не хочу тебе портить жизнь, увидев мое тело, буду не люб. Наверно, я говорю глупости, но хотелось бы решить этот вопрос сейчас при родителях, чтоб не было обид. Пока ребятишки не видят, – встал, снял пиджак, распахнул рубашку, задрал ее.
Мать Ивана, посмотрев на его раны, от испуга всхлипнула, прижала руки груди и стала задыхаться. Татьяна из ведра зачерпнула в кружку воды, подала свекрови. Выпив воды, жалобно запричитала:
– Ой, сыночек ты мой родненький, как же они тебя изверги.
Иван подошел и обнял мать.
– Мама, все уже позади, главное, я живой. Успокойся, а это царапины, на мне как на собаке все заживает, – не отводя глаз с Татьяны.
Татьяна поняла, Иван ждет от нее ответа. Как ни в чем не бывало подошла к нему и положила голову на его грудь.
– Надо же такое сказать, как у тебя язык повернулся, слово-то какое подобрал – не люб. Ишь чего надумал.
В избу зашел Семен, встал у порога:
– А мы с Афоней баню подтопили. Дядя Ваня, а ты париться любишь, – не называя Ивана отцом.
– Париться люблю, а веник у тебя березовый или крапивный?!
– Кто крапивой парится, шишками изойдешь, посмотрите на мои ноги, – и задрал одну штанину сатиновых брюк внизу на резинке.
– Это ты где их так ужалил?!
– Помогал Афоне рыбу на речке ботать, берегом шел, а там крапива растет. Карасей поймали полведра и два окуня больших, так наш кот Рыжик одного съел, из ведра лапой его украл.
– Лучше рыбу ловить корчажкой, удобнее и ноги не ужалишь.
– Внучок у нас молодец, ловит рыбу и корчажкой, – ответил за него Петр Никифорович. – Тут ноне полную чашку гольянов поймал, отнес их соседу, а он его сахарком угостил.
– В следующий раз дедушка Самойл обещал дать мне медовый пряник, ему зайчик из леса принесет, – громко и твердо сказал Семен.
– Дед Самойл живой?! Вот курилка! – радовался Иван, что разговор налаживается, главное, сын не стал его бояться. Пусть пока не называет отцом, но, как говорят в народе, время лечит.
Отец Ивана посмотрел в окно:
– Сынок, глянь, твои дружки идут.
Ко двору подходили его одноклассники Ермолов Михаил и Плюхин Иван.
Иван посмотрел в окно и вышел на крыльцо, дружки как раз входили во двор.
– Вернулся, пропащая душа! – радостно прокричал Михаил, подходя к Ивану.
Крепко обнялись, хлопая ладонями друг друга по спине.
– Хватит, дай другим поздороваться, – сказал второй одноклассник.
– Ты что такой худой, старшина каши не докладывал, – пошутил Михаил.
– В концлагере старшин нет, надзиратели, – с улыбкой ответил Иван.
Одноклассники сразу прекратили смеяться.
– Вань, извини, не знали, от тебя ни слуху ни духу, думали без вести пропал. Нас после победы мобилизовали, воевали на Белорусском фронте, дошли до Берлина. Писали домой, чтоб выслали твой адрес полевой почты, а от тебя ни весточки.
– В Дахау все четыре года провоевал, это концлагерь под Мюнхеном. В первом же бою попал в плен вместе с дружком, он из Челябинска. Нас американцы освободили, потом НКВД в лагерь отправила на Урал, как врагов народа. Три дня назад амнистировали. Ладно, что все обо мне да, обо мне, вы то, как живете? Кто из одноклассников с войны живым вернулся. Я еще родных толком не расспрашивал, ревут, в покойники меня записали. Сын Семка дядькой называет, уходил на фронт он еще не родился.
Михаил достал из кармана портсигар и зажигалку, видно, они у него трофейные. Надпись на портсигаре выгравирована немецкими буквами, предложил папиросу сначала Ивану, потом другому Ивану, взял себе. От зажигалки прикурил, – пару раз затянулся:
– Мы-то с Иваном легкораненые, пару раз контуженные, а из нашего класса шестеро осталось, ты седьмой. В деревню, пожалуй, рота мужиков не вернулась. А кто вернулся, вот как твой отец, с одной ногой и с одной рукой ковыляют. Мы с Иваном освобождали Освенцим, воочию видели, что такое концлагерь. Я неделю не мог кусок хлеба в рот засунуть. Говорю, а на теле мурашки бегают, ты сказал, тебя органы во врага народа записали, крысы тыловые. Тут мы на днях уполномоченного посадили пару раз на задницу, ни дня не воевал, а к нашим бабам пристает. Пригрозили, еще раз позволит под юбку залезть, в лесочке прикопаем. С нас, фронтовиков, взятки гладки – все контуженные на голову.
– Председатель Василь Степанович он как, живой, воевал? Хочу пойти просить устраиваться на работу, семью кормить надо.
– У председателя всю войну бронь была. И правильно сделали, что на фронт не послали. Он с бабами все четыре года на передовой. Татьяна тебе расскажет, как они тут голодали, на фронте и то легче было. А с работой, ее в колхозе не переделать, давай ко мне на трактор. Вот только нас, одноклассников, бросает творческая душа, – повернув голову в сторону второго Ивана, – осенью поедет в Алма-Ату учиться на художника, видишь, все время молчит, картины в голове рисует, – дружески похлопал его по плечу. – Ты, Вань, отдохни пару недель, с сыном побудь, живот наешь, а то он у тебя к спине прилип. Мы вечерком зайдем, выпьем, поговорим, – одноклассники встали и вышли со двора.
Иван остался сидеть на крыльце. Дружки воевали, понимают, как на фронте легко попасть в плен, отнеслись к нему по-товарищески. А вот какими глазами посмотрят на него сельчане и как он посмотрит им в глаза. Говорить об этом легко, а на деле происходит все по-иному.