Из дома вышел Семен и спрыгнул с крыльца, похвастался отцу, как он ловко умеет это делать, подошел к рогатине и снял прохудившееся ведро.
– Дядя Ваня, пойдем, я тебе своих крольчат покажу, только травы им нарвем. Они лопухи любят, едят и ушами шевелят.
– Пойдем, посмотрим твоих кроликов-бороликов! – разговаривая с сыном ласково. – Ты уже сам один ухаживаешь за кроликами?! Молодец! – и погладил рукой его голову. – Я в твоем возрасте на ветке скакал и шашкой махал, а ты уже матери помогаешь.
Вышли со двора, у забора росли лопухи, Семен сорвал несколько листков, положил их в ведро:
– Мои крольчата живут в клетке, а у братика Афони в яме, нор понарыли по всему огороду. Я вчера за редиской пошел и возле грядки в яму ногой провалился, даже не испугался. Это на речке провалишься в бобровую нору, страшно. Я даже видел, как бобер березу зубами пилил, повалил ее прямо в реку.
Иван, слушая сына, подумал: много ли человеку в жизни надо? Взять хотя бы общение с сыном, разве можно его обменять на мешок с золотом. Купить на золото, конечно, можно все что угодно, одного не купишь – это душевную благодать. Ее деньгами не измеришь. Но главнее всего на свете свобода, когда нет над тобой лагерного надзирателя. Наверно, сейчас друг Остап думает так же, как и он. Годы, проведенные за колючкой, не отпускают их сознание, опять же время лечит, говорят те, кто не был в тех ситуациях, что пришлось им испытать.
Вернулись в дом, Татьяна на разделочной доске резала ножом огурцы, рядом лежали печеные яйца, лук, укроп, готовила окрошку. Запах свежих огурцов заполонил избу, Иван встал и набрал в себя воздуха, закрыл глаза и выдохнул слова:
– Домом пахнет, – и тут же, как бы очнулся, понял, не контролирует свои действия. – Таня, я в бане только умоюсь, потом попарюсь, – сказал уставшим голосом.
Татьяна, забежала в горницу, вернулась, держа в руках брюки, рубашку нижнее белье, полотенце, подавая, сказала:
– Мыло, мочалка в предбаннике. Сынок, дров в печь подбрось, пади вода еще не горячая.
Семен тут же насупился:
– Дядя Ваня, а когда мы вместе пойдем в баню париться?
Иван посмотрел на Татьяну, потом на родителей, они не спускали с него взгляда.
– Я только, сынок, водой обкачусь, попаримся с тобой в следующий раз. Ох и побьем друг друга вениками! Наступит зима, как белые медведи будем в снегу кувыркаться, – понимая, увидит сын на его теле раны, испугается, вообще не подойдет.
– А мы с Афоней после парки ныряем в речку щучкой. Он учит меня плавать, говорит, я плаваю, как колун.
– Я тебя, сынок научу плавать, лето еще не закончилось.
Семен дошел вместе с отцом до бани, развернулся, ничего не сказав, пошел в сторону дома.
Иван, зайдя в предбанник, снял с себя одежду, посмотрел в банное окно. Сын, насупившись, сидел на ступеньке крыльца и босой ногой гладил живот развалившемуся на спине с поднятыми вверх лапами рыжему коту.
– Обиделся, – подумал вслух Иван. – Вон оно как бывает, сын орден с пилоткой не получил, а тут еще лишил его удовольствия сходить в баню с отцом. Крепись, сынок, мы с тобой все годы нагоним, те, что я тебе недодал. Дай время…
– Пап, вы с нами отобедаете? – спросила Татьяна свекра Петра Никифоровича.
– Дочка, ты сделай так: солдата покорми, пусть отдохнет с дороги, а вечером к нам подходите. Встретим солдата по-людски. Председателя приглашу, без него никак, дружки Ивана подойдут. И будь с ним поласковее, ему сейчас тяжело, места себе не находит. А на внука не напирай, пусть к отцу привыкнет. Париться, какое ему паренье.
После его слов Анна Андриановна снова запричитала:
– Сыночек ты мой миленький.
– Перестань, ночью наплачешься, – отрезвил он супругу. – Иван увидит твои слезы, расстроится, дай время, все наладится. Народ такую войну одолел, горе в каждый дом заглянуло. Радуйся, что живой вернулся.
В избу забежал Семен, следом за ним вошел Иван с полотенцем на шее. Переступив порог, радостно выдохнул слова:
– Начинаю новую жизнь! – торжественно произнес. – Таня, я свою одежду сжег в печи, так что не спрашивай, где она.
Все понимали: казенные вещи Ивану будут напоминать лагерную жизнь.
– Сжег и сжег, туда им и дорога, – улыбчиво ответила она ему, подошла и обняла его. – Ваня, ты бы поел окрошки, полдня голодный, у меня и калачи утрешние.
– Мам, я тоже окрошки хочу, – жалобно проговорил Семен, видно, хочет вместе с отцом посидеть за одним столом.
– Руки только помой и садись за стол, вам, мужикам, сила нужна, это мы, бабы, ягодами наедаемся, – говорила специально, чтобы сын чувствовал плечо отца. – Сема, как отобедаешь, с Афоней добежите до леса, нарвите ягод, отца угостим. А утром пирожков из них вам напеку.
– Пауты накусают у меня, и так ноги чешутся, крапивой ужалены, – пробубнил он из-под бровей. Заметив, что на него смотрит отец, поменял мнение, – мне еще идти корчажку проверять, дедушка Самойл просил гольянов наловить на пирог.
– Кто на босую ногу по крапиве лазит, поранишься, у тебя же сандалии есть, – пожурила сына Татьяна.
– Мам, я в них в кино хожу, жалко, – слезливо ответил.
– Это что уже власти клуб открыли?! – удивился Иван.
Петр Никифорович за них ответил:
– На днях из Куртамыша привозили картину «Чапаев», полный зал народу набилось, жизнь налаживается, страна поднимается, – выждал паузу: – Не может быть, чтоб не поднялась. Мы тут с матерью подумали: солдата надо встретить как полагается, стол накроем, – назвал Ивана солдатом специально, чтобы слышал внук, вырастит, вспомнит этот день. – К вечеру подходите, я председателя приглашу, без него никак, он власть на селе. А ты, сынок, своих дружков пригласи, все веселее. Разносолья разного, как до войны, не будет, но голодными никто не уйдет.
– Хорошо, батя, подойдем, и к дружкам загляну, а то обещались сюда прийти. Михаил предложил пойти к нему напарником на трактор, – посмотрев на Татьяну, ведь она трех ребятишек кормит, тростинкой выглядит, ветер дунет, унесет. – Семью кормить надо, как думаешь, председатель мне не откажет?
– Я сейчас в колхозе учетчик, куда я с одной ногой: ни украсть, ни покараулить. А с председателем обговорю. Ты хоть недельку-другую отдохни, осмотрись.
– Ваня, и вправду, отдохни, – мягким голосом сказала Татьяна.
– Работа на тракторе – это отдых, вот в лагере… – и замолчал, хотел сказать камни таскать и лес валить, понял, что прошлую жизнь нужно оставить за спиной, только что минутой назад говорил – начинает жить с чистого листа…
Вечером Иван, с Татьяной зайдя во двор отца, на крыльце встретили деда Самойла. Он сидел и курил самокрутку:
– А я тебя, солдат, еще днем приметил, гляжу в окно и бабке говорю: «Это кто там из-под горы поднимается, не Иван ли идет?» Я ж твою твердую походку помню! Бабка сейчас совсем слепая и через губу отвечает: «Выйди и посмотри». Это так она со мной разговаривает, злится, что курю в избе, на улицу прогоняет. Пока ноги совал в валенки, шаркал ими по двору, вышел на порядок, а тебя и след простыл. Целый день тебя поджидаю, вот видишь, – вынул из кармана кисет с табаком, – на две закрутки осталось. Ну здравствуй, сынок, – и обнял Ивана. – Ты, Татьяна, иди в дом, помоги стол накрыть, а мы тут с Иваном по-мужски потолкуем, – в конце предложения сказал слова серьезный голосом.
Татьяна зашла в дом.
– Покури маво табаку сахарного, им не накуриться! – Дед Самойл хвастливо высказал Ивану свое любимое выражение, протянув кисет с листками газетной бумаги. Сели на ступеньку крыльца.
– Если табак сахарный, то покурю, тот же чай! – Иван понимал: не так просто дед Самойл отправил жену домой, хочет о чем-то серьезном наедине поговорить.
Дед молчал, Иван тоже, скрутили самокрутки, с минуту курили. Разговор начал первым дед Самойл:
– Деревня пчелами жужжит, говорят, у Петра Никифоровича сын с плена вернулся, на фашистов работал. Они не знают, что такое плен, а мы с тобой знаем, на своей шкуре испытали. Ты, Иван, на народ не обижайся. Я, когда вернулся с плена, темнее ночи ходил. Потом само собой утряслось, это по первому снегу все горячо. Всем людям не объяснишь, каково оно быть в плену у немца, пока сам в нем не побываешь.
– Я все понимаю, всем сельчанам мил не будешь. Сейчас для меня главнее всех разговоров сын Сема, как себя поведет. Вижу, крутится возле меня юлой, ждал, когда его папка вернется с войны с орденом на груди и в пилотке. А я возьми и разрушь его детскую мечту. Отцом не называет, зовет дядя Ваня, наверно, так останусь для него дядей Ваней. Мне эти слова как ножом по сердцу: кто воевал, тот знает, что такое плен.
– Пытали? – дед Самойл задал вопрос осторожно, в котором был очевиден, и ответ.
Иван промолчал.
– Да-а, германца даже в кузне не перековать, – протянул он слова, – если что под корень истребить. А так кто его знает, поживет-поживет и снова пойдет на нас войной, сколько волка не корми, все равно в лес смотрит, – сказал непонятно кому – себе или Ивану.
Иван вспомнил слова солдата Олизко Степана, когда с Остапом прибыли на передовую, он тоже говорил точно такие же слова. Интересно на него посмотреть сейчас и спросить, если, конечно, живой, когда брал Берлин, немецких детей он сколько лично убил, а беременных женщин? Настаивал убить их всех, ведь немецкие дети подрастут и возьмутся за оружие. Степан говорил для красного словца, у него не поднимется рука убить ребенка, он не немец, русская земля насильников и убийц не родит, не той мы веры и культуры. Русские сказки несут добро, в них богатыри защищают свою землю от басурманина, а немец он и есть басурманин, все норовит на чужом горе поживиться. Немец Мергель по профессии врач, а работал в концлагере палачом, по его мнению, так он лечит людей. И халат у него белый, и по его виду не отличить от тысячи других врачей, которые в отличие от него помогают людям. Тут с кондачка с этим вопросом не разобраться.
Во двор зашел председатель Василий Степанович. Иван спустился с крыльца, ожидая, какие он скажет слова в адрес врага народа. Будет ясно, искренне говорит или как положено по должности голове сельсовета встречать жителя, вернувшегося с фронта, каким он был до войны и каким стал после – это две стороны медали. Вдруг посоветует покинуть деревню, зачем народ злить.