– Солдат вернулся! – во весь рот улыбался председатель и обнял Ивана. – Заждались мы тебя, твоя супруга ведра слез вылила, мать белугой ревет. Слава богу, Петр Никифорович с войны вернулся живым, полегче им стало. Трудно Татьяне троих ребятишек тянуть, мне бы такую жену, да, боюсь, дед Самойл отобьет, тут его бабка на него жаловалась, всю избу прокурил сахарным табаком, – радовался встрече председатель.
У Ивана после теплых слов председателя камень с души упал:
– Василий Степанович, спасибо вам большое, что моих не бросали. Дружки рассказали, как вы воевали на колхозных полях. На фронте и то солдатам легче приходилось.
– Ну, это ты брось, легче. Мы тут с дедом Самойлом на лавочке о многом переговорили. Он как в воду глядел, когда в первые месяцы войны ты не удосужился письма черкнуть, сказал: попал в плен к германцу. Твоих родных, как могли, успокаивали, говорили в партизанах воюешь. А то мало ли что у них на уме! В соседнем селе на солдата пришла похоронка, его супруга с горя на себя руки наложила, грех на душу взяла. А у нее ребятишек полная горница, спасибо советской власти – в детдом их определили. А он возьми «покойник» и вернись, вот как ты находился в плену. Сейчас власть детей фронтовику вернула, на вдове женился, выбор большой. По нашей деревне идешь, на лавочках одни бабы сидят, если попадется мужик и то через три двора, покурить не с кем, и так, видать, по всей стране.
– Дядя Василий, – не назвав председателя по отчеству. – Когда мне прикажете выходить на работу, хочу помочь семье, да и колхоз мужских рук требует. Дружок Михаил Ермолов посоветовал к нему пойти в напарники на трактор.
– А что! Мишка правильно сказал, только ты немного отдохни, на тебя посмотришь – два пуда с ботинками. Но ничего! Были бы кости, а мясо нарастет!
Дед Самойл бодрым голосом подтвердил:
– У Ивана сын Семка хоть кого откормит. Нас с бабкой гольянами закормил, каждый день по чашке носит. А что?! Я беру и говорю: «Еще неси!» А сами сыты по горло, куриц ими кормим! Привечаем мальчонку, с детских лет матери помогает.
У Ивана после слов о сыне по щеке покатились слезы:
– Пойдемте в дом, скоро и дружки подойдут, – сказал он гостям, а сам отвернулся, чтобы мужики не видели его слез…
Глава 9
Иван первые дни в деревне ощущал себя чужим человеком, как будто это не его родина. Женщины, у которых мужья не вернулись с войны, на него смотрели искоса, своим молчанием выражали обиду. В смерти их мужей есть и его вина. Сын Сема продолжал называть его дядей Ваней. Председатель обещание сдержал, определил в напарники к дружку на трактор. Всех больше радовался Семен, хвастался ребятишкам по порядку, что скоро прокатится с отцом на тракторе. Татьяна рассказала об этом Ивану, слышала, как Сема первый раз назвал его отцом. А в глаза сказать стесняется, держит обиду, отец вернулся с войны без пилотки и ордена.
Не было дня, чтоб Иван не вспоминал друга Остапа, ждал, когда он пришлет письмо, а лучше приедет в гости. Единственный на земле человек, кто понимает его с полуслова. Стало быть, и у него те же проблемы: люди смотрят на них как на пособников фашистов.
В это утро Иван, подходя к конторе, увидел, как уполномоченный широко расставив ноги, стоял на крыльце и эмоционально громко говорил сельчанам:
– Товарищи колхозники, партия и правительство рассчитывает на вашу сознательность, народ в стране изголодался, накормить бы его досыта. Кто, если не вы, это сделает!
– Нам бы тракторов пару штук, на быках много не наработаешь, – кто-то из женщин высказал ему просьбу с претензией.
– Будут вам, бабоньки, и лошади, и трактора, заводы встают на мирные рельсы, с войной покончено. – Заметив Ивана, уставился на него.
Иван подошел и встал рядом с напарником Ермоловым Михаилом. Михаил ему шепнул:
– Ты глянь на уполномоченного, никак выздоровел, видать, крепкая у него задница, да и морда, хоть прикуривай.
– Стране сейчас тяжело, с войны вернулись и те, кто помогал фашистам, – уполномоченный не сводил взгляда с Ивана. – Товарищ Сталин дал им шанс покаяться перед народом, искупить свою вину добросовестным трудом. У вас в деревне такие люди тоже имеются, мне как представителю власти партией поручено следить за порядком. Вижу тут Есин Иван, враг народа, – окрасил его таким словом, махнув на него рукой. – Ну-ка подойди сюда, – говорил свысока. – Иван подошел. – Ты почему не встал на учет, в первую очередь обязан бежать ко мне на парусах. Ты что думаешь, тебя власть простила, раньше срока выпустив на свободу, так можно и закон нарушать? Дай вам зэкам волю, вы дел натворите, – уполномоченный унижал Ивана специально, затаив обиду на его жену Татьяну.
Иван стоял в окружении земляков, опустив глаза. Жизнь, казалось, стала потихоньку налаживаться и вот она снова дает ему пощечину.
Уполномоченный, оформляя протокол на Ивана в кабинете председателя, дверь оставил открытой, чтобы слышали в коридоре сельчане. Говорил громко. Ивану запрещено покидать деревню, нарушив, он как представитель власти отправит его снова в тюрьму.
Иван, выйдя из конторы, был готов сквозь землю провалиться, сельчане не спускали с него глаз. Подошел к дружку Михаилу, он ему прошептал:
– Вот, тварь болотная, надел портупею и думает, что ему все позволено, хочет на тебе отыграться, видно, до его куриных мозгов не дошло, придется повторить, – имея в виду уполномоченного, когда они с Плюхиным Иваном по-мужски с ним поговорили. – На пашню приедет, я его в борозде закопаю, с собаками не найдут. Ты, Вань, не обращай на него внимания, мы, фронтовики, не дадим тебя в обиду. Что мы зря кровь проливали, чтобы слюнявые милиционеры порядки свои устанавливали.
– Миш, он меня гнобит из-за Татьяны, еще до войны на нее кобелем заглядывал. А ты это брось, руки об него марать, в тюрьму угодишь, а там жизнь не сахар. Врагу не пожелаешь.
– Мы с Иваном служили в разведке, кое-чему научились. Это первого немца страшно убивать, а потом, как курицу режешь. А уполномоченный хуже фашиста, что его жалеть. Таким тварям на земле места нет, – разошелся Михаил.
Иван, слушая Михаила, подумал об Остапе, обещался написать письмо, очевидно, органы и его взяли под свою опеку. Уполномоченный грозится снова отправить в тюрьму, родные такого горя не переживут, сын Сема возненавидит его еще больше. И, наверно, это не последний разговор с уполномоченным, приезжая в деревню, продолжит унижать при земляках. Итак, вдовы на него смотрят волком, как им объяснить, что в смерти их мужей нет его вины. Бабы не воевали, откуда им знать, как там на войне.
С этими думами Иван провел весь рабочий день. Домой пришел поздно вечером, сын Сема уже спал. Сходил в баню, сел на крыльцо, закурил, из избы вышла Татьяна, села рядом, положила голову на плечо.
– Председатель с утра заехал ко мне на весовую и рассказал, как уполномоченный при народе тебя унижал. Долго с ним говорили, говорит, чтобы мы потерпели, со временем все уляжется. Сема вот только пришел с улицы в слезах, даже не поужинал, голодным лег спать. Я его спросила, не заболел ли, насупился, молчит, мрачный какой-то. Афоня сказал, якобы ребятишки его дразнят сыном фашиста, лезет драться. Тяжело ему сейчас, все ждет пилотку с орденом, а где их взять-то, в магазине не продают. Если что у свекра попросить. Ордена и медали у него на божнице в платочке лежат, он ведь их не надевает. Говорит, не к чему хвастаться, убитые им немцы каждую ночь снятся. Газету с фронта привез, всем порядком читали, в ней он прописан героем. Только в двух боях из пулемета шестьдесят пять фашистов застрелил. Командиры его наградили орденом с медалью со звездой. Фронтовики скромные люди, они не ребятишки, знают, что такое война.
Иван молчал, выкурив папиросу, закурил вторую. Татьяна, видя, что муж не находит себе места, с грустинкой проговорила:
– Ваня, пойдем спать, завтра мне рано вставать, председатель попросил загрузить зерном машину, придет из Куртамыша. И тебе надо отдыхать, мог бы еще пару недель дома побыть.
– Завтра воскресенье, вот и отдохну. С утра дойду до родителей, в конюшне крышу починю, отец просил помочь. Сему с собой возьму, может, и вправду все и наладится.
Утром первой проснулась Татьяна, затопила печь, приготовила завтрак. Иван, встав с кровати, заметил, как на него из-под одеяла смотрит Семен, ласково ему сказал:
– Сынок, поспи еще, никуда твоя рыба не уйдет, – зная, что он каждое утро проверяет корчажку, нося гольянов деду Самойлу.
Сема встал, ни говоря ни слова, выбежал из избы.
Прошло некоторое время:
– Вот, сорванец, все-таки убежал смотреть свою корчажку, придет, покорми его, – наказала Татьяна мужу.
Иван, не дождавшись сына, пошел к отцу по центральной улице, жители в это время провожали коров в табун. Некоторые сельчане с ним здоровались, другие, отвернув голову, как бы его не замечали. Иван подумал, надо было идти речной тропинкой, кроме ребятишек, по ней никто не ходит. Опять же летом, а зимой как идти, снег по пояс. И сколько лет по ней ходить, надо что-то с этим вопросом решать. В деревне его имя на слуху, ребятишки называют Сему сыном фашиста, слышать такие слова – земля под ногами горит, еще и уполномоченный подлил масла в огонь. Переехать в соседнее село, опять же дом с хозяйством не бросишь. Отец – инвалид, мать часто болеет, тех же Татьяниных братьев одних не оставишь, да и жена не согласится. А одному уехать, значит, для всех стать последним человеком, сколько лет его ждала жена, а сын Семка, родная кровь, как он без отцовского плеча…
Иван зашел в родительский двор, отец сидел на крыльце и курил самокрутку, рядом лежали костыли.
– Ты что, сынок, в такую рань пришел, случилось ли чего? – сразу же спросил он с теплотой в голосе.
– Не спится, да и время выкроилось, ты говорил крыша в конюшне протекает, починить бы не мешало, не за горами уборочная, не до того будет.
– Крыша, это хорошо. Тут сосед табаком угостил, ох и ядреный, то ли свиным навозом поливает, нос дерет, – покрутив в руке самокрутку.