[665]. Неудивительно, что начиная уже с эмира Хайдара (который и первым среди Мангытов стал именоваться тура — потомком Чингис-хана) бухарские эмиры стали называться сайидами, потомками пророка Мухаммада[666], таким образом, закрепляя свое право на власть в глазах не только светских конкурентов, но и духовных.
В течение длительного времени кокандские бии из племени Минг (будущие властители Кокандского ханства) были вынуждены бороться за власть с представителями теократической монархии — ходжами, управлявшими Северной Ферганой с центром в Чадаке, династии ходжей также правили в Чуете и Тура-кургане[667]. Ташкент, некогда являвшийся столицей Чагатаидов Могулистана, затем — владением одной из ветвей династии бухарских Шайбанидов и, наконец, ханов казахского Большого жуза[668], в конце XVIII в. попал под власть Юнус-ходжи, превратившего его в самостоятельное государство[669]. В среднеазиатской традиции этот правитель именовался хакимом[670], в русской — «владельцем»[671], но фактически осуществлял именно ханскую власть, причем не только в самом Ташкенте, но и претендовал на другие среднеазиатские владения, а после смерти передал власть своим сыновьям — опять же как светский государь[672]. Соперничество ферганских ходжей за светскую власть (хотя и в форме теократии) с родоплеменными кланами было столь Упорным, что, когда оно закончилось победой кокандского бия Алима, он в ознаменование этой победы даже принял ханский титул, чтобы показать, что теперь возвысился не только над другими би-ями, но и над потомками мусульманских святых[673].
Однако, победив «теократические государства» Ферганы и Ташкента, кокандские государи столкнулись с появлением узурпаторов, Пытавшихся отнять у них власть в собственном ханстве на основании религиозного фактора.
В 1822 г., после смерти Омар-хана, его старшая сестра Афтабайим, супруга Масум-хан-тура (потомка Махдум-и Азама), потребовала передать трон своему сыну Чини-тура, который через нее приходился внуком Нарбута-бию, племянником Алим-хану и Омар-хану и, соответственно, старшим двоюродным братом их сыновьям. Не принадлежа к ханскому роду по мужской линии, этот претендент мог опереться на религиозный фактор: традиционный в Средней Азии пиетет к роду Махдум-и Азама давал ему значительное число сторонников в борьбе за трон[674].
В 1847 г. кокандские эмиры, недовольные засильем при дворе хана Худояра предводителей племени кипчак, предприняли попытку возвести на трон Падшах-ходжу-тура, потомка Лутфаллаха Чусти — еще одного почитаемого в ханстве святителя. Однако кипчакские сановники раскрыли заговор, перебили часть заговорщиков, а остальным пришлось бежать. Падшах-ходжа также, помимо принадлежности к роду ходжей, был внуком Нарбута-бия по материнской линии, что повышало его шансы на признание в качестве хана, если бы заговор в его пользу увенчался успехом[675].
В 1855 г. был раскрыт заговор еще одного внука Нарбута-бия, Рустам-хана-тура (двоюродного брата по отцу вышеупомянутого Чини-тура), против хана Худояра. Как и в случаях с его предшественниками, часть его сторонников была казнена (хан приказал казнить и самого Рустам-хана), часть — изгнана из города[676]. Однако урок не пошел впрок претенденту, и в 1862 г., когда против Худояра выступило сразу несколько претендентов, он вновь предпринял попытку занять трон и в окрестностях Андижана был провозглашен ханом[677].
Таким образом, в отличие от кашгарских ходжей, ходжи в Средней Азии делали ставку не только на свое происхождение от почитаемых мусульманских святителей, но и на родство с прежней династией (даже если она официально не являлась чингизидской, как. например, династия Минг в Коканде). При этом довольно широко ходжи-узурпаторы пользовались в качестве дополнительного основания обвинением легитимного хана, выступая поборниками справедливости и даже время от времени — защитниками интересов народа, который готов был поддержать таких претендентов на трон[678].
Появление ханов в Киргизии в XIX–XX вв.:узурпация или национально-освободительная борьба?
Уникальность возведения влиятельного киргизского манапа племени сары-багыш Ориона Ниязбек уулу (Урмана Ниязбеко-ва) в ханы киргизов в 1842 г. состоит в том, что прежде институт ханской власти среди киргизов не существовал: они находились в подчинении у чагатайских ханов, затем — у джунгарских или казахских монархов, а в XIX в. — у кокандских ханов. Все эти правители, как правило, назначали наместников из числа самих киргизов, которым жаловали титулы в соответствии с собственной иерархией. Так, сам Орион в свое время был пожалован высоким кокандским званием парвоначи[679]. Чингизидов среди киргизов (в отличие от казахов или узбеков) никогда не было, и они выделяли в качестве «белой кости» потомков неких родоначальников киргизского народа[680].
Тем не менее в 1842 г. (а по некоторым сведениям — даже в 1831 г.) Орион был торжественно возведен в ханы, и его власть была признана рядом киргизских родов. Сама церемония интронизации (поднятие на белом войлоке) и последующие действия новоизбранного хана свидетельствовали о заимствовании традиций из опыта чингизидских государств. Хан издавал указы (в русской традиции — «декреты», по-видимому, имелись в виду ханские ярлыки), создал ханский совет, исполнявший также и судебные полномочия[681]. Таким образом, киргизский хан, по крайней мере формально, видел себя в какой-то степени преемником ханской власти Чингизидов, на которую, в силу своего происхождения, а также отсутствия традиций этого института в Киргизии, прав не имел.
Международного признания в качестве хана Орион так и не получил. Например, русские власти в 1850-е гг. писали ему как «почтеннейшему манапу»[682]. Кроме того, и сам Орион вел переговоры с российскими властями о вступлении киргизов в подданство Российской империи, т. е., по-видимому, не рассматривал себя как суверенного правителя.
Любопытно отметить, что сам Орион, кажется, даже после своего возведения в ханы не вступал в прямую конфронтацию с Кокандом. Так, ок. 1847 г. он по поручению кокандского сановника Лашкара-кушбеги вместе с другим предводителем племени сары-багыш Убайдаллахом разгромил маньчжурский отряд, вторгшийся в киргизские земли. Впрочем, поскольку этот факт известен Из кокандских придворных хроник[683], трудно сказать, действовал Ли Орион и в самом деле по распоряжению кокандских властей Иди же отражал нападение, совершенное на его собственные владения, что оказалось небезвыгодным и для кокандцев.
Таким образом, можно сделать вывод, что Орион сам, вероятно, сознавал неполную легитимность своего избрания в ханы и, соответственно, не настаивал на титуловании себя ханом в международных отношениях, чтобы не вызывать обвинений в узурпации[684]. Тем не менее его вступление на ханский трон послужило прецедентом и для других: вождь киргизского племени бугу Бором-бай также объявил себя ханом, хотя признавался в качестве такового лишь среди своих собственных соплеменников[685]. Он даже видел в Орионе своего соперника: именно племя бугу с согласия (если не по прямому распоряжению) Боромбая в 1855 г. напало на Ормона, и 80-летний хан погиб в битве[686].
Трудно сказать, какими именно причинами было обусловлено столь нетипичное для киргизов решение провозгласить собственного хана. Анализ социально-экономических и политических условий в Киргизии к моменту вступления Ормона на трон дает основание предположить, что это был именно акт национально-освободительной борьбы. Исследователи отмечали сложность экономической ситуации в Киргизии: среднеазиатские ханства начали интенсивно «втягивать» киргизов в орбиту своего экономического влияния, причем использовали для этого как хозяйственные методы (внедрение торговых отношений среди самих киргизов), так и религиозную пропаганду. Кроме того, именно в этот период в Казахстане наиболее активно действовал Кенесары Касымов, который стремился подчинить своей власти и киргизов (помня, что некогда они подчинялись его предкам-ханам). Неудивительно, что путем избрания собственного хана и признания его власти многими разрозненными киргизскими племенами «последний раз в истории киргизского народа была сделана попытка создания политического объединения»[687]. Именно Ормон возглавил объединенные силы киргизов и кокандцев в сражении, в котором Кенесары был разгромлен и взят в плен, а затем казнен[688].
Таким образом, можно сделать вывод, что Ормон, несмотря на попытки проведения реформы системы управления в своем «ханстве», по большому счету был своего рода военным вождем, необходимость в котором возникла лишь в связи с тем, что положение киргизов в это время оказалось наиболее опасным. Он также стал своеобразным символом, знаменем, вокруг которого объядинялисъ его соплеменники для совместного отражения внешней агрессии, тогда как во внутренней жизни ханская власть частью киргизских племен признавалась лишь номинально или не признавалась вообще