Прежде мир, окружавший Аню, был широк и интересен. Всё время в нем что-нибудь случалось, каждый день приносил с собой новое. Теперь всё стало скучно.
Мать ждешь-ждешь, а она придет измученная, — глаза такие, что не хочется в них смотреть.
Похлебает мать травяного варева, погрызет жмыха и приткнется на лавку спать. Если вместо жмыха окажется в руках хлебная корка, мать посмотрит на нее и не станет есть — сунет Ане. А откуда взялась корка, раз хлеба не видно? Может быть, выпросила где-нибудь бабка? Неизвестно. Ничего ведь неизвестно, точно Аню погрузили в какую-то темноту.
Однажды Евдокия Ивановна пришла домой позже обычного. Едва переступив порог, она тяжело опустилась на лавку.
Аня увидела в полутьме, что у матери лицо белое, а вместо глаз темные пятна, словно совсем не было глаз. Но тут же она поняла, что мама просто закрыла глаза. Вдруг Евдокия Ивановна схватилась руками за голову и со стоном нагнулась над столом.
Бабка Прасковья торопливо засветила новую лучину. Когда-то, в прежнем доме, ярко сияла под потолком кругленькая лампочка. А теперь Аня уже стала забывать, какое это бывает — электричество.
Лучина разгорелась, и стало хорошо видно, как побледнела мама. Бабка подсела к матери, взяла ее за руку и заглянула в лицо:
— Что стряслось? Ну! Говори!
Некоторое время мать молчала. Потом быстрым шопотом стала рассказывать.
Прислушиваясь изо всех сил, Аня поняла, что мать рассказывает про учительницу.
Молоденькая учительница поселковой школы, учившая третий класс, пошла работать в немецкий штаб. Все ее за это ругали и ненавидели.
— А еще комсомолкой была! — с презрением говорили женщины.
Аня уже привыкла к мысли, что учительница, прежде милая, хорошенькая веселая девушка, оказалась вовсе плохой. Поэтому она очень удивилась услышав слова матери.
— А я-то от нее третьего дня отвернулась! — горестно говорила мать. — Ничего-то не знала. Идет она навстречу, поклонилась мне и тихонечко так сказала, ласково: «Здравствуйте, Евдокия Ивановна». А я отвернулась, думаю: «С такой-то дрянью здороваться!» А краем глаза вижу: она чуть-чуть улыбнулась, наклонила голову и прошла. Легко ли ей было! Бедная, бедная! — говорила мать.
Бабка жадно слушала, приставив ладонь к уху, и глаза у нее как-то посветлели, а мать шептала быстро-быстро.
В этом шопоте Аня разобрала слово «партизаны», потом «рация» и «Москву слушала».
Старший из мальчиков тетки Ксении — Петька, — тоже слушавший рассказ Евдокии Ивановны, потянул Аню за рукав:
— А я видел, — простуженным голосом зашептал он, — всё видел. Висит. Ух, страшно! Она с партизанами связь держала. Она герой! И я бы к партизанам двинул. Да где они тут, партизаны? Они далеко, в лесу где-нибудь. Тут, видишь, фрицево засилье. — Потом добавил дрогнувшим голосом: — А я как узнаю, где партизаны, так к ним и убегу! — Глаза у Петьки сверкнули.
Выл ветер в трубе. В прежнем доме и ветер был добрый. Он пел в трубе и убаюкивал Аню на ночь. Теперь ветер выл зло и тоскливо.
Страшная школа
Вдруг оказалось, что в школу ходить можно. И даже нужно. По домам поселка ходила приземистая тетка, одетая в хорошую шубу, и требовала, чтобы детей посылали в школу. А кто не пошлет, тот будет строго наказан.
В школе дети сидели за партами и пели молитвы. Вернее, они тянули какое-то подобие слов. Ни одного слова из того, что пели, они не понимали.
За столом учителя сидел толстый человек.
У него тряслись руки, должно быть, от злости. Щеки обвисали. Всё лицо ему словно кто-то обвалял в красноватом тесте, и тесто легло неровно — комками, из которых выглядывали небольшие злые глаза. Когда они останавливались на Ане, ей было мучительно противно.
Звали человека Арсений Терентьевич.
— И не стыдно подлецу носить русское имя! — сквозь кашель, одолевавший ее в холодной избе, бормотала бабка Прасковья.
Мальчишки, всегда всё знавшие, говорили, что Арсений Терентьевич — жулик, выпущенный немцами из тюрьмы. В поселке его никогда прежде не видели: наверно, немцы откуда-то его привезли.
Этот злой человек бил ребят палкой. Мальчиков, которым случалось серьезно провиниться, опоздать на урок или зашуметь в классе, он отводил в комендатуру, и там, по его просьбе, их избивали.
Аня так боялась ходить в школу, так плакала по утрам, что в конце концов бабка натерла ей колено толченым кирпичом, подмешав в него немного синьки. Бабка сделала это на всякий случай: вдруг заставят разбинтовать колено. Если разбинтуют, то увидят багрово-лиловый синяк и воспаление. Раскрашенное колено мать крепко-накрепко обмотала тряпками. Всем сказали, что Аня упала с печки и сильно расшибла ногу, так что не может на нее ступить. И Аня не ходила в школу.
Около месяца Аню спасало от школы «больное» колено. А потом Аня заболела корью, и можно было опять не ходить в страшную школу…
Хорошо запомнила Аня, как в битком набитом поезде они куда-то ехали. Поселок стал военным пунктом, и немцы вывезли из него всех жителей.
Аня с мамой попали в Эстонию. Больше года они жили на хуторе, где мать батрачила. Аня пасла гусей и ни на минуту не смела отлучиться от белых, длинношеих, тяжело переваливающихся птиц. С завистью смотрела она издали на играющих в саду хозяйских детей.
Пригнав гусей, она торопилась уйти в каморку за кухней, где жила с мамой.
Аня старалась не попадаться на глаза хозяевам. Стоило хоть на секунду остановиться посреди двора, как сейчас же ее окликала хозяйка и немедленно находила дело: что-нибудь вычистить, вымыть, натолочь…
Матери было труднее не попадаться на глаза. С утра до ночи она работала в поле, в огороде, на дворе. Хозяин — коренастый эстонец с белыми бровями — стоял на крыльце или похаживал по двору, заложив руки за спину, и зорко наблюдал за тем, чтобы батраки не присели отдохнуть.
В сороковом году, когда Эстония стала советской, он удрал со своего хутора. А теперь, с приходом немцев, этот кулак снова вернулся на прежнее место. Он не давал даром хлеб, суп и картошку. За эту еду он выматывал из своих рабынь всю силу.
От тяжелой подневольной работы спина у матери согнулась. С лица ее не сходило выражение угрюмой замкнутости. Трудно было в ней узнать живую, всегда веселую жену тракториста Бодрова.
И Аня привыкла ходить с опущенной головой. Ей казалось, что так незаметнее проскользнешь мимо хозяйки. Искоса она поглядывала по сторонам, сжимаясь заранее в ожидании окрика: «Подай, принеси, сделай!»
Аня жалела мать. Но разговаривали они мало: всё было некогда.
Только ночью, прижав к себе Аню, мать горячо шептала: «Дочка моя, дочка!» и спрашивала с тоскливым испугом: «Ты отца-то еще помнишь? Не забыла?» — «Помню», — неуверенно шептала Аня, чтобы утешить маму. На своих губах, прижатых к щеке матери, она чувствовала соленый привкус.
И вот хозяева стали еще злее. Хозяйка норовила ударить Аню за всякий пустяк.
А у матери появилось в глазах новое выражение: что-то там затаенно светлело в глубине. Пошли слухи, что близко Красная Армия.
Глава четвертая. Мы хотим помочь
Что решили на пионерском сборе
Оля пришла из школы с подругами.
Ося, долговязый пятнадцатилетний восьмиклассник, подняв колени к подбородку, сидел за столом и учил историю. Когда веселой гурьбой вошли девочки, он спустил на пол ноги и раскланялся чуть снисходительно.
— Здравствуй, Ося!
— А, Ося!
— Здравствуй! Здравствуй! — зазвенели голоса.
В комнате стало шумно и тесно.
Поздоровавшись с Осей, девочки перестали обращать на него внимание. Они говорили все сразу, перебивая друг друга. Очевидно, они продолжали спор, начатый по дороге.
— Конечно, надо назначить норму каждому отряду! — горячилась Галя Снеткова, подвижная, остроносенькая, маленького роста девочка.
— И даже я считаю, что на каждого человека надо определенное число, — веско сказала высокая серьезная Тамара Хлопина. — Пусть каждая пионерка обязуется принести пять книг. Больше можно, а меньше нельзя.
— Много пять. А если у кого нет книг?
— Пусть, у кого нет, достанут.
Громче всех раздавался голос Тани Чуркиной. Толстощекая румяная Таня села на диван и звонко кричала:
— Не надо, не надо никаких норм! Кто сколько сможет. Пусть хоть двадцать приносит! Или одну, если уж нету. Только скорей, скорей надо!
Белые косички-крендельки висели над таниными ушами и раскачивались при каждом ее движении.
Ося покосился на девочек и захлопнул учебник.
— При таком вече дважды два не сосчитаешь. Что у вас там случилось?
— Подождите, девочки!
Большеглазая худенькая Оля стояла у стола в расстегнутом пальто, которое не успела снять. Две длинные темнорусые косы свешивались ей на грудь.
Оля вынула из кармана черного передника сложенную бумажку и развернула ее.
— Вот у нас ответственные по сбору книг. Пять человек. На большой перемене и после уроков они будут по очереди дежурить в пионерской комнате. А через звеньевых оповестим по классам. Завтра же начнем. И плакат вывесим.
Ося встал из-за стола и сел на диван рядом с Таней.
— Что это вы затеяли?
— Ох, какую мы замечательную штуку придумали! — радостно воскликнула Таня. — У нас был сегодня такой сбор!
— Понимаешь, девочки прочли заметку в газете, — затараторила Таня, — о том, что в поселке Подгорное, тут под Ленинградом, немцы разрушили школу и уничтожили всю библиотеку. Школу уже давно отстроили, занимаются, а читать ребятам пока нечего. Ну, вот мы и решили. Оля предложила на сборе. Ей всегда в голову хорошее приходит, на то она и начальник штаба дружины. Мы хотим собрать книги для Подгорной школы.
— Здо́рово! — решительно одобрил Ося. — Это вы хорошо придумали.
Таня самодовольно тряхнула белыми косичками.
— Мы да плохо придумаем!
Ося смотрел в окно.
Кончался осенний день на редкость ясный и солнечный. Блестела на солнце Карповка. Кирпичная стена дома на другом берегу реки горела на закате, как мак.