Виднелись уже безлистные верхушки деревьев в Ботаническом саду.
Темные глаза Оси стали задумчивыми.
Как он красив, Ленинград! Да, счастливые они, что живут здесь.
— А где же у нас Димка? — с беспокойством спросила Оля. — Я не видела, чтобы он перед домом гулял. Ося, поищи его. Скоро Матвей Иванович с работы придет.
— Вечная история — Димку искать! — проворчал Ося. — Не знаешь, где моя кепка?
Бродя по двору в поисках Димки, Ося думал о матери.
Как он соскучился без нее, как ждал ее возвращения! Ведь они не виделись уже четыре с половиной года!
Осина мать всё еще работала в госпитале. Одно время она подумывала вызвать к себе сына. Но потом написала, что в этом нет смысла. Скоро она приедет сама.
Над крышами домов словно разлилось жидкое золото. Яркий цвет неба напомнил Осе далекий Алтай. Закаты там были необычайной красоты. Все цвета — алый, оранжевый, багряный — переливались в вышине, приводя всех в изумление.
— Какое поразительное богатство красок! — говорил Викентьев.
Глядя на небо, Ося мысленно перенесся в прошлое…
Почти два года «сборная семейка» прожила в Бийске.
В первое время всё здесь удивляло Олю и Осю.
На горизонте синели горы. Густой сосняк, тянувшийся на много километров, начинался за две улицы от их дома. Сосны круглыми верхушками напоминали крымские. Могучие осокори с извилистыми ветками и желтая акация росли вдоль дорог. Осе казалось, что вот пройдет он по дороге, пыльной и белой, тоже как в Крыму, завернет в кривой переулочек и… где-нибудь за домами откроется его глазам море. Он медленно шел, загребая ногами рыхлую белую пыль, поворачивал в одну улицу, в другую. И верно: синий блеск сверкавшей на солнце воды заставлял его зажмуриться. Но это было не море. Голубая широкая Бия текла между лесистыми берегами.
На молоке, на ягодах, которые ребята целыми корзинами приносили из лесу, на свежих овощах и чудесной рассыпчатой картошке ленинградцы быстро поправились. И никто уже не останавливал на улице детей сочувственным вопросом: «Ребята, вы из Ленинграда?» И встречные женщины не глядели им больше вслед, качая головой: «Ой, худенькие, на кого, милые, похожи!»
Щеки у Димки округлились. Босые, исцарапанные ножонки его так и мелькали, когда во весь опор он мчался со своего наблюдательного пункта-бугра, оглушительно крича: «Табун идет! Глядите скорей, табун идет!» «Табуном» здесь называли большое стадо.
А Оля стала настоящей цветочницей. В лесу она вскрикивала от восторга: «Что это? Что это? Чудо просто!»
Полянка на просеке была нежнолиловой, точно раскинули на ней шелковый цветной платок. Это росли ирисы — «кукушкины слезки». А другая полянка лежала густосиняя от анемонов. Белели целые поля крупных ромашек.
Матвею Ивановичу пришлось купить большие глиняные горшки специально для олиных букетов. Вся комната благоухала и пестрела.
Дети возвращались из лесу веселые, пропахшие смолой, таща в руках полные ведра грибов.
Записались в школу: Оля — в четвертый класс, а Ося — в пятый. Вместе с другими ребятами летом они поехали в колхоз.
Школьники пололи колхозный огород. Ося сидел на корточках и дергал сорняки, временами с испугом замечая, что от усердия прихватывает и хвостики свеклы. Он торопился и часто поглядывал на соседнюю борозду. Ну, так и есть: он отстал от Моти, маленькой девчонки. А ведь Мотя и не спешила. Но как проворно и умело двигались ее пальцы: она с малых лет привыкла полоть.
Ребята из Ленинграда, Москвы и Киева изо всех сил старались не отставать от школьников, выросших в деревне, и все-таки работали медленнее: нехватало сноровки. Маленькие сибиряки, кончив свою работу, помогали приезжим товарищам.
А осенью школьники помогали собирать урожай.
На просторном колхозном дворе Ося увидел горы золотой пшеницы. Они были насыпаны прямо на землю и возвышались вровень с крышей амбара. Грузовые машины гуськом стояли во дворе, и загорелые колхозницы проворно насыпали в кузова крупное тяжелое зерно. На фронт шел хлеб, тонны масла, мяса, овощей.
«Вот это здорово! — думал Ося. — Чтобы немцев скорее победить!»
Зимой в Бийске ударили шестидесятиградусные морозы. Городок почти утонул в сугробах.
Школьники собирали теплые вещи для бойцов.
Оля с подружками старательно вышивала кисеты и бережно вкладывала в них табак и почтовую бумагу.
— А вдруг папа получит мой кисетик! — говорила она.
Но папа Оли и Димы уже не мог получить в подарок кисета. В середине зимы пришло письмо. Оно было короткое и напечатано на машинке. Прочитав его, Матвей Иванович словно вдруг больше постарел. Письмо выпало из его задрожавшей руки. Оля его подхватила и прочла…
В этот день Ося увел Димку к своему школьному товарищу, чтобы братишка не мешал Матвею Ивановичу утешать Олю. Она так плакала, что старик уложил ее в постель и долго сидел над ней.
В письме было написано, что Виктор Федорович погиб на фронте.
Теперь у Оли и Димки не было никого на свете ближе Матвея Ивановича и Оси.
А весной сорок четвертого года, когда они вернулись в Ленинград, оказалось, что и дома у них нет другого, кроме комнаты Матвея Ивановича. В дом, где жили до войны Хрусталевы, попала бомба.
Вот и жила теперь вся «сборная семейка» у Матвея Ивановича.
События их жизни в тылу, одно за другим, пронеслись в осиной голове. Стоя в углу двора и глядя на закат, он крепко задумался.
— Ты что там видишь? Самолет?
Подобравшись сзади, Димка, в сдвинутой на затылок кепке и с перемазанной физиономией, вынырнул из-под осиного локтя и, задрав голову, тоже стал вглядываться в небо.
— Вот я тебя и нашел! — воскликнул Ося. — Где ты бегаешь, поросенок? Оля давно беспокоится.
— А по-моему, это я тебя нашел! — важно сказал Димка.
Стук в дверь
На улице шел дождь со снегом. Оля не пустила Димку гулять.
Полтора месяца назад семилетний Димка начал ходить в первый класс. Поэтому он считал себя человеком самостоятельным. Расставив ноги в коротких штанишках, он стоял у двери и нахлобучивал на голову кепку.
— Ведь промокну я, а не ты, — сказал Димка независимым тоном.
Оля посмотрела на него.
— Не трудясь одеваться, ты не пойдешь на улицу.
Димка зажмурился и громко заревел.
— Гулять ты всё равно не пойдешь, — сдвигая брови, отрезала Оля. — И не приставай, пожалуйста: нам надо заниматься.
По опыту Димка знал, что Оля неумолима: что сказала, то и сделает. Вот был бы дома дедушка! У него всё можно выпросить. Но дедушка приходит с работы часов в семь, а сейчас не было и шести.
Реветь Димка перестал, потому что это было бесполезно. Он ходил по комнате и тянул:
— Пусти гу-уля-ать! А я всё равно пойду! Пусти, Оля-а-а! А я пойду-у!
Ося поднял голову от учебника.
— Вот человек! Да займись ты чем-нибудь; как тебе не стыдно!
Оля сидела за столом и смотрела в раскрытую книгу. Тоненькая, прямая, она всем своим видом выражала: я ничего не слышу.
Ося покачал головой и подумал: «Да, замечательная у него сестренка! Недаром ее семиклассницы так любят: редкий день у нее подружки не толкутся. Обо всем девочки с Олей советуются, ни одно дело без нее не начинают. И учится она всегда на «отлично». Могла бы даже и загордиться своими успехами. Но нет, не задается ни капельки. Но зато характерец! Всё равно на своем поставит. Неудивительно, что девчонки ее слушаются… Неужели у нее сердце не болит оттого, что Димка мучается? Ведь он маленький и глупый, ему в самом деле скучно. А физика при таких обстоятельствах никак в голову не идет…»
Ося вздохнул и сказал просительно:
— Пустила бы ты его во двор… Дождик, кажется, прошел.
— Давно кончился! — Димка вскочил на ноги, и его, заплаканное лицо с курносым носом и пухлыми щеками просияло.
— Не пущу! — Оля резко повернулась к Осе, на глазах ее блестели слезы. — Как тебе не стыдно, Оська! Вот вы всегда так: и ты, и Матвей Иванович. Вы своей мягкостью только портите Димку.
— Просто я не понимаю: как тебе не жаль его?
— А тебе жаль, так и поиграй с ним, займи его.
— Меня завтра по физике спросят.
— Ах так? Ну, и сиди и… не мешайся в воспитание!
— Подумаешь, директорша нашлась! — насмешливо сказал Ося.
— Пусть директорша! Пусть! — Оля повела блестящими глазами на Димку.
Димка притих и с любопытством прислушивался к разговору. По его внимательным глазам было видно, что он еще надеется на удачу.
Ося сильно ошибался, думая, что Оля равнодушно слушает димкин плач. Как и Ося, она не могла сосредоточенно заниматься. Сидя с деланно-равнодушным видом, она с беспокойством думала о младшем брате: «Он много времени предоставлен самому себе: возвращается из школы в час дня — и хоть на голове ходи».
Оля очень жалела, что не пошла заниматься к Тане Чуркиной. Идя к Тане, она всегда брала с собой Димку. Он играл там с «малышней», как называла Таня младших сестренку и братишку.
— У нас Димка совсем стал непослушный, — от огорчения комкая в руке косу, говорила Оля. — И ты тоже мог бы хоть немножко помочь за ним смотреть.
— А я не помогаю? — возмутился Ося. — Справедливость — нечего сказать! Конечно, тебе труднее, чем мне, ты больше в кухне возишься, обед готовишь, но и я…
— Ничего мне не труднее! Ничего не труднее! А ты — брат. Ты лучше должен понимать, чего мальчишке нужно.
— Да ведь это ясно, чего он хочет: гулять он хочет, вот и всё!
Оля и Оська смотрели друг на друга сердито, и у обоих в глазах было недоумение. Они были хорошими товарищами. Случалось, поддразнивали друг друга, подсмеивались, но по-настоящему ссорились очень редко.
Они не сразу услышали стук в дверь.
— Подожди! — сказала Оля. — Стучат, кажется… Войдите!
Дверь открылась. На пороге показался военный. Он быстро оглядел взволнованные лица детей и приложил руку к козырьку.
— Здравствуйте. Здесь живет Ося Абелин?