махнулся Груздев.
— Ничего, наши девки впереди. Все девчата хороши, выбирай на вкус. Ух, разгуляемся!
— Пошли до хаты, ухажёры. Спать пораньше ляжем, вставать рано, — заторопил Хрусталёв.
Колобков своих гостей разбудил до зари.
Они быстро оделись, на скорую руку съели по куску хлеба со свиным просоленным салом, забрали рюкзаки и, попрощавшись с Ефимом, покинули дом.
Колобков вышел из дому вслед за ними и посмотрел им вслед. Те спешно удалялись в сторону берега реки, где должен был ждать их лодочник Степан Рощин, с коим и договорился Ефим о содействии его постояльцам.
«Ну-ну, давайте, ребятки, поспешайте… Вы не знаете ещё, в какую задницу попали…» — Колобков ухмыльнулся. Его не смущало и ни одна ниточка нервов не ощутила неловкого трепета, что путники, встретившиеся ему в лесу, благодаря именно ему лишились своего крупного богатства, какой удар дожидается их впереди. Его теперь занимали мысли: сколько же Князь отвалит ему за столь удачный нагар? «Князь своё обещание сдержит, его слово кремень», — успокоил себя Ефим и вернулся в дом, занявшись личными повседневными делами.
Глава 34
Друзья подошли к берегу Лены. Рощин, сидя в лодке, вычерпывал ковшом с её дня воду. Одет был в плащ из тонкого брезента, на голове серая шляпа, в серых штанах, заправленных в резиновые сапоги. На корме установлен подвесной двигатель «Стрела». Завидев троих мужиков, спросил:
— Так это вас дожидаюсь?
— Нас родимых, — ответил Хрусталёв. — Можем трогать?
— Прыгайте по одному, рассаживайтесь, только оттолкнитесь.
— Звать-то тебя Степаном?
— Им самым.
— Тогда всё правильно, Колобков так и назвал твоё имя.
— В такую рань, вряд ли кого можно встретить, разве что рыбаков каких.
Рощин отгрёб веслом на глубину и завёл мотор. Лодка медленно набрала ход и, набрав максимальную скорость, взяла курс на правый берег.
Через несколько минут нос лодки уткнулся в песок.
— Ну, Степан, мы по делам, а ты дожидайся, — наказал Захар. — Дожидайся, не вздумай отлучиться куда, рюкзаки пока оставим в лодке.
— Чего так сомнением обижаешь, давно уж не мальчик, — с упрёком отреагировал Рощин. — Валяйте, а мне есть чем заняться — воду дочерпаю, а потом курну.
До заветного места добрались менее чем за час.
Вот дерево с широким комлем, рядом лесина. В нескольких шагах была зарыта лопата, припорошенная листвой. Взять её не составляло труда.
Убрали лесину. Первым за рытьё взялся Захар, налегал с силой, спешил. Друзья предлагали заменить, но он мотнул головой, мол, сам вскрою. Гребневу и Груздеву оставалось только лишь ждать.
Наконец лопата поддела ветку, лёгкое волнение прошло у всех по спинам — сейчас предстоит убрать ветки и поднять мешки.
Но что это?! Мешков под ветками не оказалось, под ними земляное дно… и сначала на лицах, можно было прочесть удивление и недоумение, а потом страх и отчаяние. Отчаяние такого размаха, что грудь каждого была готова разорваться на части, сердце будто хотело выскочить наружу. Нет, не описать состояние, которое творилось сейчас в их душах. Смятение, злоба, горе и безнадёжность с опустошением нутра, это был скорее криз тяжелейшего состояния, способного свалить человека с лишением чувств.
— Я не понял?.. — опомнившись первым, произнёс Хрусталёв. — Что за хрень?!
— Может, не там копаем? — с неуверенностью и дрожащим голосом произнёс Груздев, соображая, что говорит не то.
— Ты очумел, что ли! Как не там, когда там! Какая ж сука вскрыла тайник?! Какая?!! — ревел Захар, глядя в только что выкопанную им яму.
Гребнев молчал, у него от гнева перехватило горло, в мозгу же лихорадочно неслось: «Кто?! Когда?! Да это же невозможно!! Нет, ну никак невозможно!!..» И тут вдруг мозг встряхнуло, да так, что в глазах потемнело, но тут же отпустило, и новая волна раздумий охватила в голове серое вещество, и он увидел разгадку, страшную, но явную: «Хрусталёв… В тот день, когда мы с Тихоном кололи чурки, он отправился один на причал, узнать про судно. Его долго не было, пришёл, когда заканчивали складывать дрова, две-три охапки подмог и на этом всё. Где он был столько времени?.. Где?.. Да, конечно, смотался сюда, перепрятал и решил нас кинуть… Вот же сволочь, стервец, дрянь, гнилой ублюдок!..»
— Хватит, Захар, клоуна играть, — выдавил со злобой Гребнев.
— Какого клоуна? Боря, золото спёрли суки! Кто?!
— А, кроме тебя, некому, чего ты тут комедию разыгрываешь? Куда перепрятал? Где оно?
— Что-что ты сказал?! Боря, ты чего умом тронулся?..
— Я не тронулся, а ты, смотрю, и есть сука! — кипел гневом Гребнев.
— Что-что ты сказал?! Да я, да я!..
— Покажи, говорю, куда перекопал, и разойдёмся как в море корабли. Одну треть забирай себе, остальное наше и ковыляй той же дорогой в свой Магадан.
Груздев во все глаза смотрел на такой оборот. «А ведь прав Борька, точно Захар нас кинул, вот ведь падла!.. Но играет, как взаправдашний…»
— Гнида вонючая, — прошипел Груздев.
— Вы что сговорились?! Да за такие слова башку снесу, быстро на место мозги обоим вправлю! — Захар крепко схватил в руки лопату, готовый нанести удар за обиду.
— Попробуй только. — Гребнев из голенища выхватил нож. — Попробуй, сука!
Вновь вылетевшее обидное слово из уст Бориса понесло Захара на него. Он сделал взмах, но Гребнев изловчился, левой рукой перехватил черенок, а правой ударил Захара в живот. Нож вошёл по самую ручку. Захар нелепо повернулся, зажмурил от боли глаза, свалился на землю и закорчился, стонал несколько минут и затих.
Всё произошло молниеносно, будто это до тонкостей отрепетированный спектакль, только с той разницей — жуткий и реальный.
Гребнев и Груздев смотрели на убитого и молчали. Из оцепенения вышли спустя минуту.
— Ведь кончил его в горячке, а золото-то где? Где?.. Где искать?.. Ушло вместе с ним… Вот же зараза! — С отчаянием Гребнев бросил лопату.
— Всю тайгу не перероешь, сваливать надо.
— Надо, Тихон, а что нам остаётся делать, твою мать? Подчищаем яму и туда его, — в подавленном настроении произнёс Гребнев, глядя на труп Хрусталёва.
Тело зарыли, лопату забросили в кусты, и, сколько хватало сил, побежали к реке.
Отдышались у самого берега.
— А чего двое, где третий? — спросил лодочник.
— Передумал возвращаться, уехал на прииски. Давай на баржу, что на угольном причале. Пошевеливайся, Степан, самоходка вот-вот отойдёт.
— Один момент, — засуетился Рощин и завёл двигатель.
Оттолкнулись от берега, и лодка взяла курс на причал.
Издали с теплохода послышался сигнал: «Отдать концы!» — значит, оно было готово к началу отчаливания, прозвучал гудок, и Груздев с Гребневым заволновались, это заметил Степан.
— Не переживайте, догоним. Пока концы отдадут, потом малые обороты возьмут, мы и подскочим.
Поравнявшись с бортом грузового сухогруза, Гребнев с Груздевым замахали руками и стали кричать. Их заметили, подали верёвочный трап. Закинув на палубу три рюкзака, сами с ловкостью кошки перебрались за ними.
— А я уж решил, что передумали. А где третий-то? — спросил капитан.
— Остался, передумал ехать, двое нас, — ответил Гребнев, стараясь не встретиться с глазами капитана.
— Двое, так двое, судовой труженик вас сейчас устроит, располагайтесь, путь длинный, потом поговорим, сейчас на фарватер нужно выходить, не до вас.
Глава 35
Гребневу с Груздевым выделили два места в кубрике.
— Мала конура, но места хватает, — оценил Гребнев.
— Главное, крыша есть, не лето на дворе, — сказал своё слово Груздев, определяя к месту свои вещи. — А с рюкзаком Хрусталёва что делать будем?
— Пусть пока лежит, потом разберёмся. Другое из головы не выходит: как это меня понесло, разозлился и… Но ведь никак не мог предположить, что Захар такой гнидой окажется. Вот ведь как, Тихон, жизнь обороты добавляет, в момент всё может перевернуть. Да так перевернуть, что от злости зубы сточить хочется…
— А ведь он мог и не закопать, а перевезти с кем-либо в иное укромное место. Помнишь, Захар вернулся чуток подшофе, с кем пил, с тем и замутил. Знать, настоящий друг-то его был здесь, в Якутске. Надо же тихушник гнилой, а мы вроде помогайлами выступили. Столько страху перетерпели, такую дорогу вынесли — и на тебе… — сокрушался Груздев.
— Не трави душу, Тихон, не трави, у меня до сих пор от этой твари руки трясутся.
В кубрик заглянул матрос.
— Вас капитан к себе на чай зовёт.
— Тебя как звать, моряк? — спросил Гребнев.
— Василий.
— Вася, а скажи, как капитана по батюшки звать?
— Иван Фёдорович.
— Ещё вопросы будут?
— Никак нет, товарищ матрос.
Василий исчез с улыбкой на лице, а Борис с Тихоном достали из рюкзаков бутылку водки, солёную свиную грудинку, что угостил перед отъездом их Колобков, и направились к хозяину самоходки.
Капитан встретил радушно.
— Проходите, присаживайтесь. Как говорят: в тесноте, да не в обиде.
— Иван Фёдорович, не возражаешь, если мы к столу что выложим? — спросил Борис.
— А что у вас там?
— Пузырёк водки и шматок сала.
— Вообще-то я крепкое не особо уважаю, и вам не советую эту гадость потреблять. Но за знакомство чуток можно, — согласился капитан. Достал три гранёных стопки, стаканы же, приготовленные под чай, отодвинул в сторонку. Нарезали хлеба и сало, разлили алкоголь по стопкам, дружно подняли.
— Вижу, в курсе, как меня величают, а как вас?
Гребнев и Груздев назвались и поочерёдно пожали шкиперу руку.
— Что ж, будем знакомы. — Иван Фёдорович выпил содержимое стопки, поморщился и отставил её к стаканам. — Всё хватит, это моя норма, а вы, ребята, как уж душа просит.
Закусили. Гребнев с Груздевым выпили ещё по одной и присоединились к питью чая. Горячий, обжигающий губы, чай ещё больше разогревал кровь, насыщенную алкоголем, отчего немного захмелели.
— А чего ваш друг так рез