– Но ты жив! – с отчаянием выкрикнула она. – Слава богу ты жив! И ты снова меня нашёл. Разве это не знак?
– Посмотри, – он откинул голову. – Пройди пуля чуть левее, и я и вправду бы умер.
Она в исступлении покачала головой:
– Ты не должен был пострадать. Не должен! Я сказала избавиться от неё!
Поняв, что выдала себя, девушка вскрикнула, прикусив губу. В глазах мелькнул страх.
– Ты больна, Изабель.
– Нет. Нет! Я люблю тебя! – из её глаз вновь брызнули слёзы. – И ты должен быть со мной! Она тебе не нужна, и другие не нужны. Они никогда не поймут тебя. А я… я буду рядом, буду заботиться о тебе. Только увези меня отсюда, прошу тебя.
Она цеплялась за него как за последнее спасение, тянула за футболку, пока Максим старался вывернуться из её пальцев. Близость девушки вызывала в нём только нарастающую ярость. Снова начинался этот бред, её больные фантазии о чувствах. Она взывала к ним, но сердце его молчало.
– Кто тебе помог? – сухо проговорил он.
Всхлипы постепенно смолкли, плечи её ещё подрагивали. Она с мольбой смотрела на него в надежде, что он уступит. Но никогда ни словом, ни действием Эккерт не давал ей ложную надежду.
– Он сам нашёл меня, – наконец произнесла она надтреснутым голосом. – Узнал, что я сделала в Палермо, думал, что я хотела отомстить тебе, и предложил более действенный способ. Я понимала, что он хочет моими руками расправиться с тобой, но перехитрила его.
Коварная улыбка расцвела на кукольном личике, явив настоящую личину Изабель.
– Я воспользовалась его деньгами и той информацией, что он мне дал, для того чтобы избавиться от неё, от той шлюхи, которая ошивалась рядом с тобой. Она не достойна, Максим. Ни одна из них не достойна тебя. Им нужны только твои деньги. А мне… мне нужен ты.
– Тебе не я нужен, а помощь.
– Мне можешь помочь только ты, – зашептала она в исступлении. – Я не могу спать, не могу есть. Я думаю только о тебе, каждый день, каждую ночь.
– Изабель…
– Я не смогла бы жить без тебя, – она протянула перебинтованные руки. – Я не могу жить без тебя!
– Изабель! – не выдержав рявкнул Максим.
Она тут же присмирела, покорно сев на кровати.
– Кто это был? Кто помог тебе выйти на меня?
Она покачала головой.
– Имя?
– Забери меня с собой, – прошептала она.
– Как он выглядел?
– Забери меня с собой, – повторила она.
Губы её плотно сжались и более не произнесли ни слова, какие бы вопросы он ни задавал.
Максим с трудом сдерживался, сжимая и разжимая кулаки. Она не признается. По крайней мере до тех пор, пока пребывает в одержимости. Она больна и существует в какой-то своей искажённой реальности, где путает любовь с помешательством. И да, Изабель нуждалась в спасении, но он был не в силах ей помочь.
Ему больше нечего здесь делать.
Эккерт развернулся, но прежде, чем дверь затворилась за ним, услышал её отчаянную просьбу забрать её. Она вновь и вновь повторяла её, всё громче и громче, пока привлечённые криками санитары не кинулись в её палату. Среди возни и вскриков он различил своё имя.
– Я же сказал, что ещё рано, – ожидавший его врач развёл руками.
– Приложите все усилия для того, чтобы она как можно скорее пришла в себя. Я всё оплачу. Лекарства, врачей, процедуры. Она мне нужна с трезвой головой.
– Сделаю всё от меня зависящее, но в этом деле нельзя спешить.
– Хорошо. Но глаз с неё не спускайте, – Максим подошёл к доктору вплотную. – Будете отвечать головой, если она попробует что-то с собой сделать.
Доктор заметно сглотнул, но постарался сохранить хладнокровие.
– Непременно. Мы позаботимся о ней.
Уже на улице Максим позволил себе только один взгляд в окна, где, как он думал, находилась Изабель. И почувствовал, как к ярости примешивается горечь. Та самая, что он испытывал всякий раз, когда отпускал их, своих девушек.
Глава 25
Мила
– Готова?
Я кинула в зеркало последний взгляд, оценив свой внешний вид. Перед важной встречей не хотелось, чтобы на чёрной ткани была хоть одна пылинка. Руки заметно подрагивали. Я поджимала губы и старалась успокоить дыхание. То и дело встряхивала головой в надежде, что все сомнения и тревоги посыпятся из неё.
Мне до сих пор казалось, что я вот-вот проснусь. Что происходящее окажется сном, одним из тех, которые так приятны и которые разбивают тебе сердце при пробуждении в суровую реальность.
Сейчас я стояла перед дверью, табличка на которой гласила: "Николь Маре. Шеф-редактор".
Когда две недели назад Даниэль делал мои фотографии, я даже не надеялась получить хоть какой-то ответ. Мои мысли заполняло другое… Другой.
С того вечера сообщений от Максима я больше не получала. Пару дней ещё с надеждой проверяла телефон, но затем оставила это бесполезное занятие. Только изредка спрашивала Марка, есть ли какие-то новости, но каждый раз ответ был отрицательным.
Я пробовала отвлекаться на прогулки, музеи, пыталась новыми впечатлениями избавиться от волнения в груди. Но стоило чуть забыться, как мысли возвращались.
Где он? Всё ли с ним хорошо? Нашёл ли он того, кто стоял за покушением?
Невозможность получить на эти вопросы ответы не давала мне спокойно спать, хорошо питаться и мешало в полной мере насладиться Парижем, как он того заслуживал. Я была в одном из самых красивых городов мира, но едва ли замечала дворцы, парки и маленькие мелочи, радующие глаз. Спасали только частые разговоры с братом. Мы созванивались почти каждый вечер, иногда по видеосвязи, и я часами могла слушать его рассказы о всём том новом, что он узнал за день.
Детей в санатории занимали от самого утра до вечера. На улице царило лето и про школу можно было забыть, но оздоровительные процедуры и развлечения проходили постоянно. Я никогда не видела Пашку таким одухотворённым. Он раскрылся как цветок от солнца, стоило только избавиться от давящих угрюмых стен интерната.
Я с грустью понимала, что в скором времени брату придётся вернуться обратно, но он будто совсем не думал о возвращении. Он жил моментом, наслаждался тем, что могла дать ему жизнь и, казалось, впитывал и принимал в себя то, что помогло бы ему сохранить тот же настрой и в будущем. Мне даже стало ревностно за то, что в его жизни появились новые друзья, о которых он с таким восторгом рассказывал.
– Тут есть Егор. Мама отказалась от него. Он всю жизнь прожил в детдоме, а я только четыре года, – Пашка понизил голос до шёпота, чтобы друг его не услышал. – У него ДЦП. Но он немного может ходить.
Брат замолчал, и я поняла, о чём он сейчас подумал. Мне понадобилась огромная воля, чтобы сдержать вздох. Конечно, Паша думал, о том, что никогда не сможет сделать то, что под силу его другу. Иногда мне казалось, что он научился мириться с этим. А иногда, видя его отчаянные слёзы и истерики, которые были не так уж редки в интернате, я не могла успокоить растревоженное сердце.
Моя вина, моя ошибка, стоившая брату возможности когда-нибудь вновь почувствовать себя полноценным.
– А знаешь что? – попыталась я отвлечь его. – Возможно, из Европы я привезу что-то большее, чем просто сувениры.
– А что?
– Это секрет, но он тебе точно понравится.
– Когда ты уже вернёшься? Я скучаю.
– Шестнадцать недель, штурман. Осталось всего шестнадцать недель.
Вслух я пока не стала озвучивать всё, что лелеяла в душе. За день до этого звонка я получила сообщение от Даниэля, одновременно волнующее и пугающее – со мной хотела встретиться шеф-редактор Vogue. Я даже поначалу приняла это за шутку, но Бонье вместо ответа прислал мне фотографии, которые сделал.
В первые секунды я не могла понять, кто на них – девушка была такой печальной, утончённой и невероятно красивой. И только приглядевшись, поняла, что смотрю на себя. В объективе фотографа я излучала пронзительную грусть и тайну, которыми, на мой взгляд, никогда не обладала.
В глазах защипало.
Так вот как Даниэль видел меня. Он подарил возможность взглянуть его глазами, дал почувствовать себя прекрасной, загадочной и притягательной. Такой, какой я никогда себя не ощущала.
И сейчас мне предстояло сделать шаг, возможно, поворотный в моей жизни.
Бонье распахнул передо мной дверь. Кабинет был просторным, но перегруженным деталями. Стены, обвешанные обложками журналов и фото знаменитостей, статуи современных скульпторов занимали большую его площадь, а венчал это всё массивный стол, за которым восседала женщина средних лет. Она была одета очень просто – белый верх, чёрный низ, и, если бы не массивная брошь, украшавшая блузку, можно было подумать, что к миру моды она не имеет никакого отношения.
При нашем появлении Николь встала со своего рабочего места, расцеловала Даниэля и пожала мне руку.
– А вот и наша Ева! – воскликнула она.
– Мила, – поправила я.
– Ну конечно, – Николь рассмеялась. – Просто Даниэль назвал вас Евой.
Она пошарила на столе и вытащила из вороха бумаг мою фотографию. Портрет был сделан крупным планом, на нём я держала в руках красное яблоко и смотрела прямо в камеру. Распахнутые синие глаза, чуть раскрытый рот, лёгкий румянец – зрелище было как невинным, так и соблазнительным в равной степени. Ева.
– Нечасто Даниэль просит меня взглянуть на тех, кто ему приглянулся. Но я обмолвилась, что не могу найти девушку для съёмок на октябрьский номер, и он предложил вас. Тема весьма специфичная. Нам нужно лицо целомудрия и греха одновременно. И стоило мне увидеть это фото, как я захотела встретиться с вами лично.
– Октябрь – важнейший месяц для журнала, – пояснил Бонье. – И темы для него выбираются самые актуальные. А это фотосессия – основа основ.
Я постаралась спрятать дрожащие руки.
– И вы предлагаете её мне? – сама не верила, что задала этот вопрос.
– Пока нет, – отрезала Николь. – Я от вас в восторге, но вашу кандидатуру должны утвердить и арт-директор, и главный редактор. Но дело в том, что эти снимки – единственное, что есть в вашем портфолио. Этого недостаточно. Одно дело репортажная съёмка и совсем другое – студийная. Вы снимались где-нибудь?