– Очень мило с вашей стороны! Однако мисс Пэм и Говард-старший живут в любви и согласии в моем родном Вистлере.
– Повезло им, – заметила Цепа. – В том самом доме, где ты вырос? В деревне, полагаю?
– О нет, мэм! Я городской парень. Хотя городок у нас маленький. Несколько лет назад родители не смогли содержать большой дом и купили жилье поскромнее.
Я прекрасно помнил, как мама рыдала на кухне, утирая слезы полотенцем, когда Говард-старший объявил, что мы потеряли не только бизнес, но и дом.
– Я прожила в этом доме большую часть жизни! – плакала она. – Я думала, здесь и умру!
Да, во время Депрессии многим пришлось расставаться с вещами, которые они считали своими навечно.
Цеппелина склонила голову мне на грудь, я закрыл глаза и стал представлять, что танцую с ныне покойной бабушкой (та тоже была довольно тучной дамой) в большом зале в Вистлере.
И вдруг, неожиданно для самого себя, я произнес:
– Я верну дом во что бы то ни стало! Там вырастут мои дети и внуки! Будут спотыкаться о семейные реликвии и ворчать: «Куда мы денем весь этот хлам, когда дед умрет?»
Цепа подняла голову, посмотрела на меня и понимающе кивнула.
– А мои родители отдали дом моему старшему брату. Меня никто не спрашивал, потому что я девочка. Родителей вот уже тридцать лет как нет, а я так и не простила. Захочешь – обязательно вернешь!
– Думаете?
– Конечно! Ты мужчина. Голова на плечах есть. Все карты в руки.
Не успел я ответить, как Сэм тронул меня за плечо и попросил разрешения украсть мою партнершу.
Пока я передавал ему Цеппелину, он успел прогудеть на ухо:
– Дай ключи от «Шевроле» и иди! Твоя очередь! – И мотнул головой на нечто за моей спиной.
У нас была договоренность: мы по очереди занимались дамами, у которых случались «недомогания». Не все умеют сдержанно переживать сердечные травмы, к тому же в горах алкоголь труднее усваивается, поэтому иногда приходилось что-нибудь отмывать.
Сэм мастерски увлек Цеппелину в гущу танцпола, а я оглянулся посмотреть, на что же он кивал. Ко мне неверным шагом приближались две женщины.
Та, что пониже, была в костюме феи – из легкой воздушной ткани. Он показался мне смутно знакомым. На ней также были блестящие крылья и до ужаса невыразительная маска. Когда я посмотрел на маску второй женщины (ослиная голова из папье-маше), до меня дошло – я видел эти костюмы в студенческом спектакле «Сон в летнюю ночь». Кроме ослиной головы, на второй женщине было жемчужное ожерелье. И ничего больше. Лица ее я не видел, однако жемчуг сразу узнал. Окинув фигуру целиком, я невольно отметил – Нина была не крашеной блондинкой, а самой что ни на есть натуральной.
Глава десятая
– Мы вылезали… в одежде… – несвязно пробормотала Эмили. – Где низ от кстюма, Ни…
– Тихо! Не надо имен! – оборвал ее я.
Нина с Эмили не были титулованными аристократками и не принадлежали к семейству Вандербильтов, но не являться же на публике в маске вместо костюма – им потом мыли бы кости до скончания веков.
– Жарко! – пробубнил Нинин голос из ослиной головы.
Стеклянные глаза осла были обращены к потолку, смотреть наружу полагалось через рот – довольно широко открытый. Я заглянул в отверстие, в глубине сверкнули глаза – так бывает, когда спугнешь опоссума ночью у мусорки, у них сетчатка отражает свет.
– Привет, Кашемирчик! – пропела Нина. – А я ведь голая! Любуешься?
– Налюбовался, – сказал я, заворачивая Нину в гадалкину скатерть, которая очень кстати висела у меня на плече. Получилось что-то вроде саронга.
– Теперь мы квиты! – объявила Нина. – Я тебя увидела! А ты меня! Кашемир увидел Нину!
– Да-да, – пробормотал я, оглядываясь.
Интересно, увидел ли Нину только Кашемир или весь зал? Видимо, в тот раз вечеринка была на редкость веселой, раз никто не заметил появление обнаженной женщины шести футов росту в маске осла и жемчугах.
– Я грю сыми, если жарко… – Эмили с трудом выговаривала слова. – Маску, а не кстюм! Фу, маски жаркие! Я свою щас сыму!
– Так! Никто ничего не снимает без разрешения! – рявкнул я. – За мной! На выход!
Нина затрясла головой, как малыш, который затолкал в ухо фасолину.
– Нет-нет-нет-нет! – объявила она и топнула ногой, чуть не свалившись при этом.
– Ох и напилась ты, Каланча… – пробормотал я, подхватывая ее под руку.
– Как жиииизнь? – подобрела Нина.
– Будет хороша, когда мы уберемся отсюда.
Я сгреб ее в охапку и потащил к выходу – так матери утаскивают протестующих детей со дня рождения. Дети ни за что не хотят уходить, пока не подали торт.
– Солнце, хватайся за свитер сзади и держись крепче!
Выйдя на улицу, я свернул в ближайший переулок и прислонил Нину к стене. Мой взгляд упал на нечто странное на обочине – похожее на погибшего под колесами койота.
– Это то, что я думаю? – спросил я, указывая на шкуру.
Я зря надеялся, что свежий воздух их отрезвит – они еще больше расклеились. Нина была не в состоянии отвечать. Эмили хотя бы смогла повернуть маску с бессмысленным выражением в том направлении, куда я указал. Она зачем-то закрыла одно из отверстий для глаз, долго приглядывалась и наконец объявила:
– Это ж зад осла!
Нина тем временем начала сползать по стене. Я успел ее поймать, пока она не села в грязь, и снова подхватить на руки.
Нина была совсем легкой, я еще подумал – у нее, наверное, полые кости, как у птиц.
Пока я пытался поудобней пристроить на плече Нину, Эмили согнулась вдвое – ее, кажется, рвало. Я никогда не видел, чтобы кого-то рвало в маске! Не повезло так не повезло….
– Эмили, – сказал я, – маску хоть снимите!
Эмили выпрямилась, сдвинула маску на затылок и вытерла глаза. Она, оказывается, смеялась.
– Смешно! – заливалась она. – Зад… осла. Осла. Ла-ла-ла.
– Что на вас нашло? – вздохнул я.
– Это мы нашли… шоты!
– Ну примерно так я и понял…
Я был удивлен, что Эмили в гораздо лучшей форме, чем Нина.
– Сколько шотов выпила Каланча? – спросил я.
– Мно-ого, – протянула Эмили и попыталась сосчитать на пальцах, но никак не могла попасть рукой по руке.
– Три, чтыре, пть, – бубнила она. – А я выкидывала на зднее сиденье. Слнце – молодец!
Эмили попыталась погладить себя по голове, однако это у нее тоже не вышло.
Я похолодел.
– Заднее сиденье? Вы пили шоты рядом с водителем в такси?
– Не-а, – сказала Эмили и потрясла головой, отчего потеряла равновесие и была вынуждена ухватиться за стену. – В моей мшине…
– Только не говорите, что вели машину в таком состоянии! Пожалуйста!
– Я не вела, – объявила Эмили, выпрямляясь. Потом добавила, старательно артикулируя: – Вела Нина.
Потом мы обогнули здание и пошли к реке. Эмили по пути собирала остальные части ослиного костюма. Свалилась она только один раз и встала самостоятельно, так как у меня руки были заняты вдупель пьяной миллионершей. Знаете, что я обычно говорил родителям, чьи бедовые дети попали в больницу по собственной глупости? «Главное, живой! Пусть придет в себя, осознает, как ему повезло. Завтра поругаете», – говорил я. Эту житейскую мудрость я впервые осознал в тот вечер, когда тащил Нину к машине.
«Пирс Эрроу» мы нашли у реки, крыша была опущена, передние двери открыты, ключ торчал в замке зажигания. Непонятно, каким чудом не угнали. Эмили, хоть и не с первой попытки, открыла заднюю дверь. Заднее сиденье было застелено – похоже, одной из простыней из запаса Маргарет. Маргарет вряд ли обрадовалась бы, а я был доволен. Я водрузил Нину на сиденье, придержав немного, чтобы стянуть ослиную голову.
Мокрые от пота волосы прилипли к лицу. Она несколько раз моргнула и, прищурившись, посмотрела на меня.
– Кашемирчик! Это ты!
– А кто, по-вашему, вас нес? Эмили?
– Нет! – сказала Нина и поцеловала меня в губы. Пахло от нее испорченной мятой, и вкус был соответствующий.
Я высвободился из объятий, и она сказала:
– Какой же ты красавчик, Кашемир! Почему?
– Говорят, в отца, – ответил я. – А он был похож на своего отца. У Беннетов сильные гены.
– Ошибка! – вдруг воскликнула Нина и яростно замотала головой, чуть не скатившись на пол. Я водрузил ее на место, она сложила руку в кулак и, с трудом прицелившись, ткнула им в герб у меня на груди. – Почему книга? Должна быть лошадь!
Потом она упала на сиденье и закрыла глаза.
Я обошел «Пирс Эрроу» кругом, проверяя на предмет повреждений. О чудо! Ни единой царапины. Я засунул ослиную башку в багажник и оглянулся в поисках Эмили – хотел забрать у нее зад. Серая махровая ткань одиноко лежала на асфальте. К моему ужасу, Эмили и след простыл.
Впрочем, она ушла недалеко. Я застал ее сидящей на коленях возле решетки канализации. Крылья запутались в шлейфе, пустоглазая маска съехала на затылок. Я присел рядом, снял с нее маску и подержал волосы, пока ее рвало. Когда приступ прошел, я спустился к реке и намочил в холодной воде бандану. Эмили вытерла лицо и выпрямилась.
– Напиваться не так весело, как Нина расписывала, – пожаловалась она.
– Да уж, – сказал я.
– Когда я была беременна, несколько месяцев меня рвало целыми днями.
Организм очистился, и Эмили заметно протрезвела.
– Врачи боялись, что я умру от голода. Желудок ничего не принимал. Только соленые крекеры, и то не всегда.
Если бы я тогда успел поучиться в медицинском, я бы объяснил, что во время первой беременности женщины иногда страдают чрезмерной рвотой – это называется гиперемезис. Достаточно редкое явление, однако случается. Раньше его называли «природная регуляция рождаемости». Не всякая женщина отважится на второй заход, пережив такое.
Поскольку в медицинском я в то время еще не учился, я сказал:
– Не очень-то приятно.
– Совсем неприятно. А муж никогда не держал мне волосы, пока меня тошнило. Ни разу.
Я помог снять крылья и положил их в багажник, Эмили заползла на переднее сиденье, и мы были готовы ехать домой, на ранчо. Я повернул ключ в зажигании и в свете приборной доски увидел ее лицо – с испариной на лбу и бледнее белой маски.