— Я немедленно начну действовать, — сказал Вольфганг, — возможно, придется выехать в Берлин.
— Отлично, там и встретимся. Я найду тебя…
В результате встречи у памятника Шопену Вольфганг через месяц был в Москве, представляя здесь несколько немецких газет. Но ему не долго пришлось поработать в советской столице.
В конце сентября 1933 года в Лейпциге начался процесс Георгия Димитрова, которого вместе с двумя болгарскими коммунистами — Поповым и Таневым — гитлеровцы обвинили в поджоге рейхстага. Германские власти не разрешили советским журналистам присутствовать на Лейпцигском процессе. В качестве ответной меры было решено выслать германских корреспондентов из Советской страны. Как-то утром заведующий отделом печати Константин Уманский пригласил на Кузнецкий мост четверых немецких корреспондентов. Среди них был и корреспондент «Берлинер тагеблат» Курт Вольфганг. Уманский принял журналистов в своем кабинете, с холодной вежливостью предложил сесть и кратко изложил причины, по которым должен был их пригласить. Сообщил им, что они немедленно должны покинуть Москву.
— Билеты, господа, для вас заказаны, — сказал Уманский, поднимаясь из-за стола.
Один из корреспондентов пытался задать какой-то вопрос, но Уманский остановил его движением руки:
— Господа, большего я, к сожалению, сказать не могу. Государственные отношения должны строиться на основе взаимности. Обратитесь за разъяснениями к своему правительству. Благодарю вас, желаю счастливого пути!..
Растерянные журналисты, переглядываясь, топтались у подъезда. Все произошло так неожиданно! В германском посольстве еще ничего не знали. Прямо от Уманского поехали на Леонтьевский переулок, мрачные и озабоченные. Посол, ошеломленный известием, стал звонить наркому Литвинову. Секретарь ответила, что нарком уехал на заседание и вернется поздно. Она порекомендовала обратиться к его заместителю.
Ответ заместителя тоже был неутешителен. Он повторил фразу Уманского о государственных отношениях, основанных на взаимности. Посол опустил телефонную трубку.
— Лучшее, что я вам, господа, могу предложить, это вместе пообедать перед отъездом…
Время тянулось медленно. Курт сидел за обедом как на иголках. В тот день «Старик» — Ян Карлович Берзин — назначил ему встречу на четыре часа. Обед затягивался, и Вольфганг просто не знал, что ему предпринять. Наконец встали из-за стола. Все заторопились. Надо собрать вещи — до поезда оставалось совсем мало времени.
Курт пришел к Берзину почти минута в минуту. От Леонтьевского было недалеко, но Вольфганг поехал сначала в противоположную сторону, пересел в другой трамвай… Вынужденные разъезды по городу заняли время, и Вольфганг, только что неторопливо шагавший по улице, чуть не бегом ворвался в дом, где была назначена встреча с Берзиным.
— Валя, прежде всего крепкого чая нашему взволнованному гостю! — сказал Берзин, протягивая Курту свою крепкую, как у кузнеца, руку.
— Нет, нет, благодарю! — воскликнул Курт, а когда Валя вышла, продолжил: — У меня полтора часа до отъезда в Германию. Нас высылают…
Курт рассказал о последних событиях. Берзин весело рассмеялся, снова позвал Валю.
— Пригласите Григория ко мне.
Появился Пауль, Берзин попросил Курта повторить свой рассказ.
— Так это же здорово! — воскликнул Григорий. — Об этом можно было только мечтать!
Разговор продолжался всего несколько минут. Берзин сказал на прощанье:
— Уверен, что в Берлине вас всех четырех теперь будут подавать как мучеников. Жертвы советского произвола… Твои акции повышаются, Курт, желаю успеха! Значит, решено — возвращаешься снова в Варшаву. Варшавский узел продолжает нас интересовать не меньше прежнего. Но главное теперь — Германия.
Через день высланные корреспонденты приехали в Берлин. Их и в самом деле приняли в германской столице как героев, возвратившихся с передовых позиций ожесточенной борьбы. Вскоре Курт снова получил назначение в Варшаву, чтобы, как прежде, «представлять интересы» химического концерна и работать газетным корреспондентом.
Процесс в Лейпциге, из-за которого немецких корреспондентов выдворили из Советской страны, длился уже второй месяц. Болгарский коммунист Георгий Димитров вступил в схватку с фашизмом и с неодолимой страстью разоблачал в суде провокаторов и лжецов, цели истинных поджигателей рейхстага. Он бросал гневные слова в лицо судьям и прокурору, опровергал лжесвидетелей, доказывал и утверждал, что поджог рейхстага имел далеко идущие политические цели. Коммунистическая партия не причастна к поджогу, нелепо утверждать, что пожар в рейхстаге должен был якобы послужить сигналом для коммунистического восстания по всей Германии.
Удары, которые Димитров наносил своим противникам, разваливали зыбкие обвинения, построенные на песке лжи и провокаций. Давно подготовленный обвинительный приговор болгарскому коммунисту должен был распространиться на тысячи узников, томящихся в тюрьмах нацистской Германии. Таков был замысел, и сейчас он рушился.
Спасая положение, в зал заседаний двинули «тяжелую артиллерию» — Геринга, Геббельса, первых людей рейха после Адольфа Гитлера. Но все было тщетно.
Геринг прибыл на процесс в окружении своей свиты, и узник-коммунист вступил с ним в неравную схватку. Когда Геринг заговорил об угрозе коммунизма, Димитров вывел его из равновесия первым же своим вопросом.
«Известно ли господину премьер-министру, — спросил он уничтожающе спокойным тоном, — что эта партия, которую «надо уничтожить», является правящей на шестой части земного шара, а именно в Советском Союзе, и что Советский Союз поддерживает с Германией дипломатические, политические и экономические отношения… Это коммунистическое мировоззрение господствует в Советском Союзе, в величайшей и лучшей стране мира, и имеет здесь, в Германии, миллионы приверженцев в лице лучших сынов германского народа. Известно ли это…»
Подсудимого прервал судья.
— Не занимайтесь здесь коммунистической пропагандой! — закричал он, вскакивая с кресла.
Вскинув кулаки, визгливо кричал на болгарина Геринг. Толстое, заплывшее лицо премьер-министра стало багровым. «Вы! — неистово орал Геринг. — Германскому народу известно, что вы бессовестно себя ведете, что вы явились сюда, чтобы поджечь рейхстаг. Но я здесь не для того, чтобы позволять вам допрашивать меня, как судье, и бросать мне упреки. Вы в моих глазах мошенник, которого надо просто повесить!»
— Я очень доволен ответом господина премьер-министра… — все так же невозмутимо ответил Димитров.
Судья приказал вывести подсудимого из зала заседаний. Его поволокли к дверям, Геринг кричал вслед: «Вон, подлец! Смотрите берегитесь, я с вами расправлюсь, как только вы выйдете из зала суда!»
Премьер Геринг, организатор поджога рейхстага, постарался осуществить угрозу. Но даже нацистский суд не смог подтвердить обвинение против Георгия Димитрова, Танева и Попова. Им вынесли оправдательный приговор, но все же продолжали держать в тюрьме.
Зимним днем 1934 года в имперском министерстве внутренних дел в Берлине состоялось секретное заседание, на которое пригласили представителей министерства иностранных дел, юстиции и гестапо. Решали — как быть с болгарами. Многие склонялись к тому, чтобы выслать их за пределы Германии. Советское правительство сообщило, что оно приняло Георгия Димитрова и его товарищей в советское гражданство. Но слово взял Дильс, тридцатилетний Рудольф Дильс, поставленный во главе только что созданной тайной полиции. Он поднялся и сверлящими, пронизывающими глазами обвел участников совещания. Его лицо, иссеченное глубокими шрамами — следы драк и дуэлей в студенческой корпорации, выражало тупую жестокость.
— Мы уверены, — сказал он, — что болгарин Димитров слишком опасен, чтобы его выпускать. Его надо посадить в концентрационный лагерь…
Недавний референт и осведомитель по делам коммунистической партии Дильс состоял в дальнем родстве с Герингом. Кто осмелился бы ему перечить? Все согласились перенести этот вопрос на усмотрение правительства.
Дильс немедленно сообщил обо всем Гиммлеру, который в ответ написал несколько многозначительных строк:
«Дорогой друг Дильс! Разумеется, по вопросу о «Димитрове» я займу точно такую же точку зрения, как вы и премьер-министр Геринг. Хайль Гитлер!»
Но кабинет министров все же решил выслать болгар из Германии. Вот тогда мстительный Геринг вызвал руководителя гестапо Дильса и приказал осуществить ранее задуманную операцию. Она заключалась в том, чтобы уничтожить болгар под видом авиационной катастрофы.
«Три болгарина 27 февраля покидают Германию самолетом «Дерулюфта», который вылетит с аэродрома в Темпельгофе в 7 часов утра, — говорилось в плане, разработанном Дильсом. — Самолет по пути в Кенигсберг не будет садиться в Данциге, как это предусмотрено обычным маршрутом.
Необходима абсолютная тайна… Следует уведомить лишь директора «Дерулюфта» Фете, который случайно будет находиться в Кенигсберге, а также полицейпрезидента Кенигсберга штурмбаннфюрера Шена… Директор Фете предупрежден и в 10 часов 30 минут будет находиться на аэродроме в Кенигсберге. Отсюда сразу же должен взлететь другой самолет под командой пилота Гофмана и направиться в Москву. Директор Фете даст ему указание не совершать посадки на территории других государств. Поэтому летчик, пролетая над Литвой, сообщит по радио, что у него повреждено шасси и он не сможет совершить промежуточную посадку.
Болгары, прибывшие в Кенигсберг, обязаны оставаться в самолете до тех пор, пока второй — рейсовый самолет не будет готов к вылету».
Главное в плане заключалось в том, чтобы рейсовый самолет Кенигсберг — Москва летел только над территорией Советского Союза.
И еще одна фраза, казалось бы совсем не существенная, стояла в проекте руководителя гестапо Дильса:
«Относительно билетов на самолет во всех подробностях договорено с господином Зоммером из «Дерулюфта».