Полученную информацию Шандор отправлял по назначению. Как было условлено, никто не должен был появляться в агентстве «Геопресс». Потому Шандору приходилось самому заниматься доставкой своих донесений. Это не требовало больших усилий, швейцарская граница практически была открыта. Шандор переезжал трамваем в маленький городок, расположенный на другой стороне, и садился в поезд, уходивший на север.
Но однажды, это было почти через год после их встречи с Паулем, Штильман сам появился вдруг в женевской квартире Радо. Шандор был удивлен, когда, открыв дверь, увидел перед собой Пауля. Что-то произошло…
— Что случилось? — тревожно спросил он.
— Не беспокойтесь, все в порядке! Мне просто нужно срочно поговорить с вами.
Пауль прошел в комнату, Елена отправилась в кухню готовить кофе. Представитель Центра рассказал о цели своего визита.
— Вам поручают руководство швейцарской группой, — сказал он. — Я должен сообщить вам о наших людях…
— Но как же так! — вырвалось у Шандора. — Я сам только начинаю работать…
— Справитесь, справитесь… Вы неплохо работали. Из Центра просили сообщить вам об этом… Вопрос решен, давайте говорить о деле…
— А вы? — спросил Радо.
— Я уезжаю, — суховато ответил Пауль. — Таких вопросов не задают… Прежде всего, я познакомлю вас с Пюнтером, псевдоним Пакбо. Его информация особенно ценна тем, что она касается военных планов Германии. Но должен предупредить о некоторых его слабых сторонах — анархичен и не всегда осторожен… Поэтому Пакбо не должен пока знать вашего настоящего имени, вашего адреса…
Пауль пришел к Шандору Радо под вечер, а покинул его совсем поздно, заторопившись вдруг к последнему ночному поезду, уходящему в Берн.
— Об остальном договорим завтра… До встречи! — Пауль назвал ресторан в Берне, рядом с парламентом. — В главном зале, ровно в семь вечера…
Шандор Радо приехал в Берн несколько раньше назначенного времени. В отличие от Женевы Берн выглядел патриархально тихим, Шандор бродил по улицам, сохранившим чудный средневековый облик, и думал о предстоящей ему работе. Теперь он должен отвечать не только за себя. Шандора тревожили раздумья по поводу неуравновешенной натуры Пюнтера. А Соня? О ней он тоже пока ничего не знает…
На башне часы пробили семь, когда Шандор вошел в фешенебельный ресторан. В глубине зала он сразу увидел Пауля, сидевшего с невысоким блондином, который оживленно жестикулировал, объясняя что-то представителю Центра.
— Отто Пюнтер, — настоящим своим именем назвался Пакбо.
— Альберт, — ответил Радо.
Вели непринужденную застольную беседу. Пакбо рассказывал о себе, о своем информационном агентстве «Инекс», о своих скитаниях по свету, о беспокойной журналистской профессии. Пауль почти не принимал участия в разговоре, только иногда бросал фразы, направляющие разговор. Лишь в конце затянувшегося ужина, когда официант подал сыр — целый набор на большом плоском блюде, он сказал:
— Договоритесь о вашей следующей встрече… Лучше сделать это за городом, на прогулке, чтобы обсудить все спокойно, без помех. Напоминаю вам, Отто, что теперь вы переходите в подчинение Альберта. Его задания — задания Центра… Желаю вам обоим успеха…
Пауль первым поднялся и вышел. Через час уходил его поезд. Пакбо и Альберт посидели некоторое время в ресторане, немного побродили по сонным улицам и, договорившись о встрече — Пакбо предложил глухую станцию между Женевой и Берном, — распрощались. Пюнтер произвел на Радо хорошее впечатление.
Ночным экспрессом Шандор уехал в Женеву. Он вышел из поезда на пригородной станции. Поеживаясь от предрассветной сырости, зашагал к дому. На главном вокзале Женевы Шандор предпочитал не появляться — там больше риска попасть под наблюдение полицейских филеров. И не только их — Женева и другие швейцарские города кишели агентами гестапо.
Наступила теплая, солнечная погода. Июньским прозрачным утром Шандор вышел на маленькой станции и стал ждать Пакбо. Встречный поезд из Берна приходил через четверть часа. Радо прошелся по платформе, спустился по каменной лестнице вниз, полюбовался цветущими розами и на повороте дороги стал дожидаться прибытия поезда. Старинный паровичок подтащил вагончики к перрону, пронзительно свистнул и покатил дальше. Через минуту на каменной лестнице появился Пакбо. Одет по-летнему — шляпа, трость, яркий галстук и легкий макинтош на руке. Шандор медленно шел по дороге. Пакбо нагнал его. Радо как бы невзначай оглянулся на станцию.
— Опасаетесь, не привел ли я за собой шпика? — посмеиваясь сказал Пюнтер. — Вероятно, вам уже говорили о моей беспечности… Но у меня на этот счет другое мнение. Я — журналист, могу интересоваться всем, чем угодно, мне ничто не угрожает…
— Да, но уверенность и бравада — вещи разные, — возразил Шандор.
— Будьте спокойны, Альберт, на станции я был единственным пассажиром, вышедшим из поезда… Но обещаю быть осторожным. — Лицо Пакбо засветилось обезоруживающей улыбкой. Он совсем не обиделся на предостерегающие слова Шандора. — А теперь послушайте, что я получил от Габеля. Это мой источник. В прошлом югославский летчик, работает в консульстве, поддерживает связь с испанскими дипломатами, сторонниками генерала Франко.
Пакбо на память стал перечислять итальянские корабли, ушедшие в испанские воды.
— Когда это было? — спросил Радо. Ответ не удовлетворил его. — Надо подумать о большей оперативности донесений. Иначе любая информация будет лишена смысла.
Обсуждали, как ускорить передачу донесений, говорили о личных встречах, направлении работы. Заговорившись, забыли о поездах и, взглянув на часы, заторопились на станцию. Разными дорогами вышли к перрону.
Из окна поезда Шандор увидел на платформе Пюнтера, который приветливо махал ему рукой. С безразличным видом отвернулся. Шандор Радо накапливал конспиративный опыт, постигал премудрости своей новой работы.
Энергичный и экспансивный журналист Отто Пюнтер не скрывал своих привязанностей и антипатий, восторженно относился к Советскому Союзу, публиковал за своей подписью резкие антифашистские статьи. В журналистских кругах его называли «неистовым репортером», и это прозвище весьма точно определяло характер Пакбо.
За свою беспокойную жизнь — Пюнтеру было около сорока лет — он исколесил полмира — работал в Париже, в Лондоне, бывал в Германии, ездил в Испанию, писал из Барселоны гневные репортажи в защиту испанской республики. Выполнять задания Центра согласился без колебаний, но его неукротимая натура требовала активных действий, порой несовместимых с требованиями конспирации.
С другой стороны, Пакбо обладал ценнейшими качествами: общительный, хорошо эрудированный в вопросах международной политики, он имел обширные связи в журналистском мире, среди дипломатов, военных и политических деятелей. Он и сам по себе служил отличным источником информации. В Центре Пакбо был на хорошем счету.
Вскоре Шандор получил через курьера зашифрованное распоряжение Директора в адрес Доры. Имя «Дора» стало псевдонимом Шандора Радо в его переписке с Центром.
«Дорогая Дора! — говорилось в письме. — В связи с обстановкой перед вами ставится задача — максимально использовать все возможности в работе для получения важной военной информации. Направьте внимание Пакбо прежде всего на Германию… Поблагодарите его за последнюю информацию. Директор».
Политическая обстановка в Европе накалялась. В газетах все чаще упоминался «вольный город Данциг», на который претендовал Гитлер. Летом тридцать девятого года Радо получил донесение через одного из своих надежных людей и срочно передал его в Центр. В донесении говорилось, что германские вооруженные силы готовятся к захвату Данцига. Источник передавал подробности предстоящего наступления.
Донесение группы Радо подтвердилось через два месяца. Нападение на Польшу развязало вторую мировую войну.
ГЛАВА ПЯТАЯНАЧАЛО
У Харро Шульце-Бойзена были давние счеты с нацизмом.
Когда-то в Берлинском университете издавался студенческий журнал «Гегнер» — «Противник». Крохотный журнальчик печатался маленьким тиражом, распространялся только в стенах университета, и Харро поместил в нем статью, в которой изложил собственное, довольно еще путаное кредо.
«Тысячи людей, — писал он, — говорят на тысячах разных языках. Они излагают свои идеи и готовы защищать их даже на баррикадах. Мы не служим ни одной партии, мы не имеем никакой программы, у нас нет никакой закаменевшей мудрости. Старые державы, церковь и феодализм, буржуазное государство, как и пролетариат или движение молодежи, не могли на нас повлиять…»
Студенту Шульце-Бойзену было тогда двадцать три года. Через год к власти пришли нацисты. Они запретили журнал и арестовали студента, написавшего «вольнодумную» статью. Три месяца Харро провел в подвалах гестапо на Принц-Альбрехтштрассе. От него допытывались:
— Гегнер?.. Противник?.. Противник чего — национал-социализма?
Харро ответил:
— Мы против бюрократической тупости…
Следователь-гестаповец принял это на свой счет. Он подошел к Харро и хлестнул его по щеке…
Позже на допросах в подвалах Принц-Альбрехтштрассе его били сильнее, но первая пощечина запомнилась как самая унизительная. Молодой Шульце-Бойзен — потомок Тирпицев — был самолюбив и неспокоен. И это его какие-то ничтожества били, как последнего бродягу!..
Харро заставили пройти сквозь строй эсэсовцев, вставших в круг и вооруженных шпицрутенами. Его секли по обнаженным плечам, по спине. Стиснув зубы, он шагал через строй. Руки были связаны, и Харро не мог защитить ни лицо, ни голову от падающих на них ударов.
Экзекуция проходила во дворе гестаповской тюрьмы, где-то на окраине Берлина. Секли по инструкции. Гитлеровцы только что захватили власть, но инструкция была подготовлена заранее.
«Принадлежность к социал-демократической партии наказывается тридцатью ударами резиновой дубинкой по обнаженному телу, — говорилось в ней, — за принадлежность к коммунистической партии, как общее правило, полагаетс