«Из разных источников идут сообщения о предстоящих военных действиях на Западе… Ариец сказал, что его гувернантка собралась ехать в Голландию. Родственник гувернантки, фельдфебель из полевой полиции, предупредил ее: «Подожди немного, через два дня мы все будем в Голландии…»
Один немецкий инженер из военно-инженерного управления сказал о походе в Бельгию:
«Нам нужен только городок Брюгге. Тогда мы сможем обстреливать Лондон из наших дальнобойных орудий. Англичане не имеют подобных пушек. Мы можем выпускать их сериями».
Вскоре сообщения фон Шелиа подтвердились.
Девятого мая Ильза, как обычно, пришла утром на работу. Она сняла телефонную трубку, чтобы позвонить по делам в министерство пропаганды, но телефон не работал. Зашла в соседнюю комнату, то же самое. Во всем министерстве телефоны были отключены. В полдень сотрудников предупредили — в связи с напряженной обстановкой работники министерства должны оставаться на своих местах. Вплоть до особого распоряжения. Из здания не выходить! Причины такого приказа стали известны только на следующее утро. Германское радио крикливо передавало о военных действиях, начавшихся в Бельгии и Нидерландах. На бельгийский форт Эбен-Эмаэль сброшены отряды немецких парашютистов… Захвачены мосты через Маас! Регулярные германские войска продвигаются в глубь страны!..
Нападение началось в четыре тридцать утра, но только в девятом часу германский посол явился к бельгийскому министру иностранных дел — господину Спааку. Он достал ноту, но Спаак, поморщившись, остановил его движением руки.
— Простите, господин посол, — сказал он, — но я буду говорить первым… Мы уже знаем, что германская армия напала на нашу страну. Для этой агрессии нет никаких оправданий, она глубоко возмутила сознание всего мира…
Рудольф фон Шелиа был прав: немецких дипломатов ставили в известность о предстоящих военных событиях в самый последний момент и поручали им выполнить свои обязанности, установленные международным правом, уже после того, как события произошли.
В тот же день — 10 мая 1940 года — Ильза Штёбе передала в Центр:
«Из кругов министерства иностранных дел поступают сведения, что военные действия против России запланированы и готовятся, хотя военное министерство разослало директивы своим военным атташе о необходимости опровергать слухи, что Германия якобы готовит военные действия против России… Ариец заявил мне, что он не верит содержанию письма военного ведомства. Оно не соответствует фактам, которые свидетельствуют о подготовке Германии к войне с Россией. Эта война стоит уже у дверей. Ариец считает, что письмо написано с целью маскировки истинных намерений…
Обер-лейтенант Харро Шульце-Бойзен обладал словно гипнотическим влиянием на окружающих. Он завораживал приятелей своим обаянием, остротой мысли, умением видеть явления и факты так, как не все могли их увидеть. Он был незаменим в компании своими рассказами, едкими шутками и удивительной способностью вовлекать в разговор всех собравшихся. Тот же Хорст Хайльман, почти мальчик, надевший недавно военную форму, не спускал с него восхищенных глаз, когда попадал в одну компанию с Харро. Он ловил каждое его слово…
Герберт Гольнов тоже души не чаял в Шульце-Бойзене, хотя в его отношениях с Харро и не было того бескорыстия, которым отличался радист Хайльман из функ-абвера[5], выполнявший там маленькую, но очень важную и секретную работу.
Веселый и непосредственный Хорст Хайльман, до наивности доверчивый к людям, когда-то считал себя убежденным нацистом. Впрочем, это «когда-то» исчислялось несколькими годами — ему и сейчас-то было всего-навсего девятнадцать. Хорста привлекала программа, которую умело прокламировал Гитлер, его социальную демагогию он воспринимал как истину и, вступая в партию нацистов, уже будучи солдатом, произнес слова клятвы: «Я клянусь в нерушимой верности Адольфу Гитлеру, клянусь беспрекословно подчиняться ему и тем руководителям, которых он изберет для меня».
И вдруг все его убеждения рассыпались после того, как он познакомился с Харро Шульце-Бойзеном… Харро постепенно раскрывал Хайльману, что на самом деле представляет собой нацизм. Он рассказал и о том, что произошло с ним самим на Принц-Альбрехтштрассе. И Хорст Хайльман возненавидел Гитлера. Бунт совести, вспыхнувший в его душе, привел молодого солдата на путь Шульце-Бойзена. За ним он и пошел бесповоротно и до конца. Но Хорст намеренно не выходил из нацистской партии, работал в абвере в управлении связи, занимался радиоперехватами и расшифровкой выловленных в эфире радиотелеграмм.
О таких людях, как Герберт Гольнов, говорят: он сам себя вытянет за волосы из болота… Сын мелкого служащего, Герберт с молодых лет мечтал выйти в люди, был честолюбив, завидовал более удачливым товарищам и считал, что даром тратит время в абвере, протирает штаны в тылу, когда другие загребают чины и награды на фронте… К Шульце-Бойзену он относился несколько заискивающе, был ослеплен его связями в обществе и дорожил дружбой с таким блистательным офицером. Работал Гольнов в абвере, в авиационном отделе, занимался контрразведкой и по делам службы частенько бывал на Лейпцигерштрассе в министерстве авиации. Там и познакомился он с Харро.
Однажды они сидели втроем в отеле «Адлон» — Харро, Хорст и Герберт — в ресторане на первом этаже, который давно стал пристанищем эсэсовских офицеров, гестапо, абвера, здесь они засиживались до глубокой ночи.
— Я тебе вот что скажу, — говорил Харро Герберту Гольнову, — выброси ты из головы все эти мысли о фронтовых наградах. Сиди на месте! Если хочешь знать, для твоей карьеры нужно только знание английского языка. С ним не пропадешь. Вот тебе пример — Хорст Хайльман. Что бы он делал без языка со своими радиоперехватами? А у тебя все впереди. Зная языки, ты мог бы стать военным атташе в тех же Соединенных Штатах. Я тебе смогу в этом помочь, но ты без языка… — Харро развел руками.
— Я уже думал об этом, — над переносицей Герберта пролегла глубокая складка, — я занимаюсь сам, но у меня нет практики.
— Тогда найди преподавателя, дай объявление в газете… Это окупится.
Лейтенант Гольнов послушал совета Харро и дал объявление. Но предложений оказалось не много. Звонили студенты, желающие подзаработать. Это не устраивало Герберта. Потом позвонил профессор-языковед. Гольнов к нему поехал, но профессор заломил цену, которая была совсем не по карману.
— Не торопись, подожди, — успокаивал Шульце-Бойзен, — подвернется что-нибудь подходящее.
Через несколько дней раздался еще один звонок. Вежливый женский голос. Опытная преподавательница, просила заехать. Лейтенант растерялся, очутившись в роскошной квартире элегантной женщины Милдрид Харнак. Она помогла Герберту преодолеть смущение, рассказала, что преподает английскую литературу в университете и охотно поможет господину лейтенанту. Герберт запинаясь спросил о финансовой стороне дела, Милдрид отмахнулась:
— Это не главное, господин лейтенант! Мне самой будет приятно поболтать на родном языке… Если вас это устраивает, приезжайте завтра вечером. Я буду вас ждать…
— Ну, Герберт, тебе чертовски повезло! — воскликнул Харро, когда лейтенант Гольнов позвонил ему по телефону. — Поезжай. Никаких сомнений… Это как раз то, что и требовалось. Поздравляю!
С тех пор лейтенант Герберт Гольнов регулярно, два-три раза в неделю, с учебником английского языка приезжал на квартиру к Харнакам.
В гостиной старшего экономического советника Аренда Харнака всему этому предшествовал такой разговор:
— В моей голове возникла вдруг неплохая идея, господа, — говорил Харро, по привычке потирая руки, будто только что вернулся с мороза. — Есть у меня приятель, который работает в абвере, прекрасно осведомленный обо всем, что касается авиации. Вот если бы вы, Милдрид, взялись заниматься с ним английским языком? Как это сделать, я обдумал. Лейтенант Гольнов может быть нам чрезвычайно полезен.
— А каковы его взгляды? — спросил осторожный Харнак.
— По меньшей мере нейтральные. К Гитлеру относится иронически. Уверен, что очень скоро может стать его убежденным противником.
— В таком случае игра стоит свеч, — согласился Арвид фон Харнак.
В тот вечер разговор шел о привлечении новых людей, через которых можно было бы получить информацию. Харро сделал еще одно, совсем уж фантастическое предложение.
— Вы не представляете, что я придумал! — и Харро заразительно рассмеялся. — Послушайте, Либертас рассказала мне, что в Берлине объявилась новая гадалка — фрау Краус. Либертас ее хорошо знает. Что, если использовать в нашей работе эту Анну Краус? У нее богатая клиентура. Гаданья и всякие гороскопы теперь очень в моде…
— Не шутите, Харро, — остановил его Арвид. — Мы говорим о серьезных вещах. При чем здесь гадалка?!
— Нисколько я не шучу! Анна Краус — интеллигентная женщина, в прошлом драматическая актриса. Сначала она занималась оккультными науками просто ради развлечения, а теперь сделала гадание своей профессией. Муж ее был социал-демократом, чуть ли не членом рейхстага, погиб в концлагере… Так вот что предпримем. Будем сами посылать к ней нужных клиентов, предварительно сообщая ей сведения об этих людях, их профессии, склонностях, какие-то интимные подробности их жизни… А Краус станет рассказывать им все это, будто раскрыв по картам, по кофейной гуще и прочей гадательной чепухе. Поверьте, это произведет на ее клиентов ошеломляющее впечатление! Она станет говорить им о прошлом и будущем, выспрашивая о настоящем… Ну как? Мы сможем великолепно дурачить именитых клиентов фрау Краус!
Арвид Харнак скептически отнесся к идее Харро, но Милдрид поддержала Шульце-Бойзена:
— Почему бы не попытаться, Арвид, это так неожиданно. Надо учитывать психологию обывателей. Ведь занимается же Гиммлер алхимией, ищет философский камень, верит, что в него самого переселилась душа Генриха Птицелова…