Дюрер задремал только под утро. Ему казалось, что он совсем не спал. Разбудил голос проводника. Он предупреждал, что пассажирам надо подготовиться к выходу.
Анри напряженно ждал развития событий… Прошла неделя, вторая, третья… Удалось найти подходы к тюремной охране. В тюрьме надзирателями работали фламандцы. Не все они продались немцам…
Потом сообщили тяжелую весть: Софи Познаньска покончила с собой… Побоялась, что не выдержит пыток. Шифровальщица Софи слишком много знала, чтобы рисковать, и предпочла смерть…
Она умерла… Первая жертва за полгода тяжелой, невидимой войны на невидимом фронте. Умерла, не выдав, не сказав ничего.
Молчал и Камиль, подвергнутый жестоким пыткам.
Беда не приходит одна… Команда Гиринга с помощью пеленгаторов раскрыла подпольную радиостанцию. Радистов пытали, но не заставили их говорить. Палачам удалось выведать только их подпольные клички, но они ничего не дали гестаповцам. Анри Дюрер узнал об этих допросах, о стойкости подпольщиков.
Попал в облаву и Карлос Амиго, «уругваец», который никогда не бывал в Латинской Америке. Он был русским парнем из Подмосковья, прожившим большую часть своей жизни на берегах Клязьмы…
«Сторожевые заставы» несли потери на войне, как на войне, но борьба продолжалась.
Генерал-лейтенант артиллерии фон Штумп, участник подписания перемирия с поверженной Францией, был, что называется, на короткой ноге с Отто Штюльпнагелем, командующим оккупационными войсками. Старых кайзеровских генералов связывали давние узы фронтовой дружбы еще с первой мировой войны. Теперь судьба свела их снова в штабах германских оккупационных войск. Генерал-лейтенант был уже в преклонном возрасте, и Берлин предпочел оставить его на более спокойной службе — в оккупированной Голландии.
Естественно, прожив рядом долгую жизнь, они не имели друг от друга ни личных, ни служебных тайн. Потому, воспользовавшись приездом Штюльпнагеля в Амстердам, фон Штумп пригласил к себе приятеля, чтобы посоветоваться по одному деликатному вопросу, который с некоторых пор тревожил старого артиллериста.
В гарнизонном штабе близился конец рабочего дня, многие офицеры под разными предлогами уже разошлись из королевских казарм, в отделах остались только дежурные. Фон Штумп избрал для встречи именно этот час, чтобы никто не помешал доверительному разговору.
Дело касалось родственницы генерала, племянницы по материнской линии, — Милды Шольц, которую фон Штумп пристроил в своем штабе, пообещав сестре опекать ее в этом большом, полном соблазнов городе. Милда была уже не молода, но в семье не принято было говорить о ее возрасте. И вот, надо же такому случиться, девчонка — фон Штумп по-старому так называл свою сорокалетнюю племянницу, — девчонка воспылала страстью к русскому эмигранту. Влюбилась так, что потеряла голову… Вообще-то Викто́р и Милда могли бы составить вовсе неплохую пару. Но, судя по всему, в их отношениях нет никакой ясности, невозможно понять, есть ли у Викто́ра вообще какие-либо серьезные намерения в отношении Милды… Больше всего он, генерал Штумп, опасался, как бы в штабе не пошли всякие сплетни, которые могут скомпрометировать его самого…
— Да, ты прав, — проговорил искушенный в житейских делах Штюльпнагель. — Нельзя рисковать собственной репутацией. Все знают, что ты для Милды не посторонний… Скажи, а человек-то он стоящий?
— Еще бы!.. Из старой аристократической семьи, инженер… Ума не приложу, что делать, — огорченно продолжал фон Штумп. — Не могу же я обратиться к нему с вопросом о его намерениях! Вероятно, он дал повод Милде на что-то надеяться. Если он порядочный человек, должен сам внести в их отношения ясность.
— Разумеется, — согласился командующий, — Милда должна поговорить с ним начистоту.
— А я уж подумывал, не вызвать ли сюда ее мать. Женщины лучше разбираются в таких делах…
Пожилые генералы сидели за столом, тянули из бокалов вино и много курили…
Через несколько дней Викто́р встретился с Граммом и рассказал, в каком затруднительном положении он очутился. Дядюшка Милды недоволен неопределенностью их отношений, опасается за ее репутацию.
— Да, надо жениться! — воскликнул Грамм. В глазах его загорелись веселые огоньки, хотя говорил он, по сути, о серьезных, очень серьезных вещах. — Игра стоит свеч! Такой источник, как Милда, сразу не отыщешь.
— Это верно, — теребя свою густую бороду, согласился Викто́р, — Милда и теперь запросто передает мне копии бумаг, которые уходят в Берлин… Все это я понимаю! Но жениться… Нет, это невозможно…
— Так что же будем делать?
— В крайнем случае, может быть, объявить помолвку, — предложил Викто́р.
— А что, это идея! — согласился Грамм. — Это мне нравится. Посмотрим, что скажет Майстер…
Разговор этот происходил еще до ареста Амиго. Через него Грамм и передал согласие Дюрера. Когда Кетрин встретилась с Викто́ром, она шутливо сказала:
— Поздравляю, Викто́р… Я привезла тебе согласие на помолвку…
Кетрин улыбалась, но настроение у нее было совсем не веселое. Викто́р почувствовал это.
— Ну зачем же так!.. Ты же все понимаешь!..
Конечно, Кетрин понимала… Но сердцу-то не прикажешь! Все это было так сложно…
Викто́р стал популярной фигурой среди немецких штабных офицеров. Его уже считали родственником генерала фон Штумпа, коменданта амстердамского гарнизона. И генерал явно благоволил к жениху племянницы Милды. В присутствии Викто́ра велись теперь самые откровенные, доверительные разговоры.
Вскоре после помолвки в квартире фон Штумпа по какому-то поводу собралась избранная компания военных. После ужина мужчины перешли в курительную комнату, и генерал завел разговор о положении на германо-советском фронте. Война на Востоке шла второй год, и многое не оправдывалось в расчетах генерального штаба… Старые генералы — военная элита Германии — были недовольны ходом кампании и, не высказывая этого вслух, объясняли неудачи самонадеянным поведением Гитлера. Фон Штумп осторожно затронул эту тему, избегая ставить все точки над «i».
— Мы не можем и не должны воевать на два фронта, — говорил генерал, раскуривая вечернюю сигару. — От этого предостерегал нас еще Бисмарк. Мы не можем покончить с большевиками, пока не прекратим ненужной войны с англо-американцами… На Россию надо бросить все силы и смять ее серией решительных ударов…
Викто́р спросил:
— Вы считаете, генерал, что на Западе нужно заключить мир?
— Вне всякого сомнения!
— А мнение фюрера… Он двинулся на Восток, не закончив войны с англичанами. Как он относится к такой идее?
— Это должно быть сделано вместе с фюрером или без него! — резко бросил генерал Штумп.
Фраза, оброненная монархистски настроенным генералом фон Штумпом, говорила о многом. Было известно, что комендант амстердамского гарнизона разделяет мысли Штюльпнагеля, командующего германскими оккупационными войсками на Западе. Разведчики интуитивно чувствовали оппозиционные настроения военных по отношению к Гитлеру. Ходили разговоры о том, что надо заключить сепаратный мир с американцами, англичанами и вместе с ними создать единый фронт против Советской России. Теперь об этом открыто сказал генерал фон Штумп, личный друг и единомышленник Штюльпнагеля.
Перед тем как броситься в поток авантюр, Гитлер поучал своих единомышленников-генералов:
«Провидение определило, что я буду величайшим освободителем человечества. Перед поворотным этапом истории я освобождаю людей от сдерживающего начала разума, от грязной и разлагающей химеры, именуемой совестью и моралью. Я благодарю судьбу за то, что она уготовила мне благословение свыше и опустила на мои глаза непроницаемую завесу, освободив душу от предрассудков.
Природа жестока, следовательно, и мы тоже имеем право быть жестокими. Если я посылаю цвет германской нации в пекло войны, проливая без малейшей жалости драгоценную немецкую кровь, то я, без сомнения, имею право уничтожить миллионы людей низшей расы, которые плодятся, как насекомые. Война, господа, производит естественный отбор, очищает землю от неполноценных и низших рас. И само государство, если немного пофилософствовать, является объединением мужчин в целях войны».
«Территория Польши будет очищена от своего народа и заселена немцами. Договором с Польшей я хотел только выиграть время. Международные договоры для того и существуют. В конце концов с Россией, господа, случится то же самое, что я делаю с Польшей».
Развязанная Гитлером война в конечном итоге вовлекла в свою орбиту более шестидесяти государств мира с населением в миллиард семьсот миллионов человек — четыре пятых всего человечества. Первые полтора года войны приносили Гитлеру только победы. Польша, Норвегия, Дания, Греция, Франция, Голландия, Бельгия… Вся Центральная Европа с ее громадным военно-экономическим потенциалом оказалась под пятой германского фашизма. Над Европой нависла мрачная ночь фашистского бесправия и угнетения. В нацистских штабах немецкие генералы отводили шесть недель наступательных операций для покорения России. Шесть недель!.. А потом наступит эра тысячелетнего господства над миром, эра великой империи, именуемой германским рейхом… Через шесть недель мечты станут реальностью…
Вторжение в Россию произошло в самую короткую ночь 1941 года — 22 июня.
По-разному встретили эту весть в оккупированной Европе — с тревогой и надеждой. С тревогой за судьбу России — выстоит ли она, или с ней произойдет то же, что с Польшей, Францией, с другими оккупированными государствами… А надежда — теперь Россия придет на помощь… Надо бороться!
К тому времени жители порабощенной Европы, подавленные внезапностью фашистского вторжения, начинали приходить в себя, пробуждаясь от пережитого массового шока, от первой растерянности и обреченности. Жизнь в фашистской неволе казалась чудовищным сном. Борьба начиналась, захватывая все слои населения. А во главе Сопротивления вставали коммунисты оккупированных стран, для которых только одна принадлежность к пролетарской партии служила приговором к смерти.