«Клянусь перед господом богом сей священной присягой безоговорочно повиноваться фюреру германской империи и народа Адольфу Гитлеру, верховному главнокомандующему вооруженными силами, и как храбрый солдат быть готовым, выполняя эту присягу, отдать свою жизнь».
Клаус успешно продвигался по службе. За год до большой войны ротмистр фон Штауффенберг закончил с отличием академию генерального штаба и получил назначение на должность начальника оперативного отдела дивизии. Он участвовал в оккупации Чехословакии, воевал в Польше, во Франции. Но, выполняя присягу, Клаус все больше начинал сознавать, что участвует в делах, противоречащих его совести и убеждениям. Возникала и крепла уверенность — Гитлер ведет Германию к гибели. Мысли его возвращались к тому разговору в Лёйтлингене — с Робертом и Рудольфом Рёсслером. Особенно помнилась фраза Рёсслера: «…все мы окажемся соучастниками преступлений…»
У Клауса росли дети — три сына и дочь. Их судьба тоже тревожила. Что-то надо делать. Но присяга довлела, сковывала, вызывала чувство раздвоенности, непреодолимые сомнения. Клаус замкнулся в себе. В разговоре с приятелем бросил опасную фразу о Гитлере: «Этот дурак все же втянул нас в войну!» Клаус сетовал на свою опрометчивость, но все обошлось благополучно. Может быть, приятель тоже думал так, как Клаус…
Когда началась война на Востоке, Штауффенберг уже работал в главном штабе сухопутных войск вермахта. Здесь же находился и Роберт, но встречались они редко, ни тот, ни другой не вспоминали о ночном разговоре. Но как-то раз, когда они шли к проходным воротам в Цоссене, Роберт сказал: «Не пора ли сказать фюреру: нет?»
— Он еще побеждает в войне, — возразил Штауффенберг.
— Ну, не скажи!.. Как бы русские не устроили нам большую мышеловку на Волге…
Роберт, один из приближенных Гальдера, был, несомненно, более информирован, чем Клаус. Разговор происходил в тот день, когда советские войска перешли в наступление под Сталинградом.
На том разговор и закончился, но у Штауффенберга снова сорвалось с языка:
— Неужели в ставке не найдется человека, который прикончил бы его пистолетным выстрелом…
Роберт пристально посмотрел на Штауффенберга, словно изучая, проверяя его.
— Ты неосторожен, Клаус, — проговорил он. — Сказать Гитлеру «нет» можно по-разному…
Объем информации, уходившей в Москву, возрастал из месяца в месяц. Радист Джим и супруги Хаммель часами просиживали каждую ночь у передатчиков и все же не успевали передавать поступавшие донесения. Еще бы! В начале войны они выстукивали на ключе всего несколько десятков радиограмм в месяц, укладывались в расписание и выходили в эфир два-три раза в неделю. Теперь же радиограмм проходило более сотни… И так из месяца в месяц.
А шифровал депеши один Шандор. Иногда ему помогала Елена. Ночи напролет проводили за кропотливой работой шифровальщика, иногда прихватывали часть дня. Кроме того, время отнимали карты, схемы, которыми Шандор должен был заниматься в своем агентстве «Геопресс». Затем текущие дела, встречи, проверка, отбор информации. Шандор почти не спал и все же не мог справиться с потоком донесений.
Радо отбирал первоочередные, наиболее важные сообщения и ставил гриф: «Молния!», «Расшифровать немедленно!» Но что значило в таких условиях срочная? Иной информации не было. Любая радиограмма, задержанная на один-два дня, могла утратить свое значение.
С точки зрения конспирации все это было недопустимо — радисты часами не отходили от передатчиков, заполняя эфир писком выстукиваемых тире и точек. А противник был хорошо оснащен пеленгационными установками, которые из ночи в ночь ползали по улицам и шоссейным дорогам…
Радисты изнемогали, но перебросить в Швейцарию новых не представлялось возможным. Центр предложил найти и подготовить радистов на месте. Но где их взять?
После долгих раздумий и поисков Шандор остановил выбор на молодой, двадцатидвухлетней девушке — Маргарите Болли, дочери итальянского эмигранта, который лет десять назад переселился из Рима в Швейцарию. Итальянский антифашист относился в равной мере враждебно к Муссолини и к Гитлеру. В Базеле он занимал скромную должность служащего торговой фирмы, жил спокойно и тихо, а в душе испытывал угрызение совести, что оказался в стороне от борьбы с фашизмом.
Сначала повели разговоры с отцом. Он охотно помог бы людям, которые борются с нацизмом. Но чем он может быть полезен? Вот, может быть, его дочь — Маргарита… Она разделяет взгляды отца.
Болли-старший сам вызвался поговорить с дочерью. Маргарита без раздумий согласилась.
Она была хороша собой. Смуглая кожа, лучистые глаза, длинные ресницы, упругая походка привлекали внимание окружающих. Качество не особенно подходящее для подпольщицы — хорошо бы найти кого понезаметнее…
Тренировать девушку начал радист Джим. Он приезжал из Лозанны в Базель и сделался завсегдатаем в доме семейства Болли. Поначалу все шло хорошо, в Базель переправили даже новый передатчик, который за это время собрал Хаммель. Теперь в распоряжении группы Радо было три портативных радиостанции.
Пока Маргариту не допускали к самостоятельным передачам. Она изучала азбуку Морзе, день и ночь стучала на телеграфном ключе и делала успехи в новом для нее деле. Радист Джим был доволен своей ученицей.
Иногда Маргариту использовали как курьера. Она передавала Джиму материал от Пюнтера. Теперь девушку называли Розой. Иногда она встречалась с Шандором или Еленой Радо, выступавшими под именами Альберт и Мария, получала от них запечатанные безымянные конверты и передавала все тому же Джиму. Встречи обычно происходили на улицах, в скверах, на маленьких швейцарских станциях. Где жили Альберт и Мария, Роза не знала. В таких поездках и встречах для нее было много романтики. Работа ее увлекала.
Но отец, который сам вовлек дочь в нелегальную работу, все с большей тревогой подумывал о грозящей ей опасности. Он боялся за судьбу семьи, ему стали мерещиться полицейские налеты, аресты и всякие другие беды. Отцу казалось, что дочь Маргарита бравирует опасностью, и попросил перенести передатчик в другое место. Однажды Маргарита вспылила и заявила отцу, что скорее сама уедет из дома, чем прекратит работу, которую отец сам же ей предложил.
Маргарита Болли действительно покинула Базель. Для нее нашли маленькую квартирку в Женеве на улице Анри Мюссар, куда она и переселилась, прихватив с собой передатчик. В доме, где поселилась Роза, она выдавала себя за студентку филологического факультета. К лету сорок второго года новая радистка вполне освоила профессию. Она могла самостоятельно и без ошибок передавать радиограммы, быстро находила в эфире позывные Центра, записывала на слух группы цифр, предназначенные для Радо. В его нелегальной группе Роза стала четвертой радисткой.
Но странное дело, чем глубже входила Роза в курс нелегальных повседневных дел, тем большую неудовлетворенность она ощущала. Розе казалось, что она может сделать куда больше! Ее начинали тяготить и однообразие ночных передач, и скука, одолевавшая днем, когда, отоспавшись, Роза не знала, куда себя деть. Конечно, она никак не проявляла своей неудовлетворенности. Ее работа не вызывала нареканий — исправно выполняла любое задание, была осторожна и сдержанна.
О настроениях радистки Шандор не знал. Настороженность и ощущение тревоги вызвало другое обстоятельство. Однажды, это было ранней весной сорок второго года, к Радо явился человек, назвавшийся Ивом Рамо. Это был Эвальд Цвейг — старый знакомый Радо. Цвейг родился и жил в Германии. В 1933 году бежал во Францию. Шандор вспомнил, что когда-то, еще работая в агентстве «Инпресс», он знал журналиста по фамилии Цвейг, который сотрудничал в бульварных парижских газетах, отличался профессиональной нечистоплотностью и специализировался на всевозможных сенсационно-скандальных темах.
Конечно, дело было не в самом Цвейге. Шандор не сомневался, что Рамо провокатор. Напрашивался вывод — гестаповская агентура интересуется Шандором Радо и его картографической фирмой. Рамо-Аспирант исчез, но ощущение тревоги осталось. Между тем немецкие станции радиоперехвата действительно засекли передатчики, работавшие в Швейцарии.
Гейдрих, занимавший пост протектора Чехословакии, одновременно управлял секретной службой имперского управления безопасности и поручил своему помощнику Гейнцу Паннвицу разобраться, что за радиостанции объявились в нейтральной Швейцарии. Паннвиц выезжал в приграничные районы, во главе пеленгационного отряда колесил по немецким дорогам вдоль швейцарской границы и определил, что на той стороне работают три нелегальные станции — две в районе Женевы, одна в Лозанне. Но открыто проникнуть в Швейцарию пеленгационный отряд не мог.
Паннвиц доложил Гейдриху о поездке.
— Ну вот, — раздраженно пробормотал Гейдрих, — Красная тройка… Поручите это дело нашей агентуре в Швейцарии. Пусть криминальный советник Гиринг доложит мне лично… Надо выбить эти козыри из рук противника.
Но Гиринг не смог доложить Гейдриху. Через несколько дней под Прагой Гейдрих был убит группой чешских парашютистов, прилетевших из Лондона. Паннвиц вылетел в Прагу расследовать дело о смерти Гейдриха. «Красная тройка», как стали называть в гестапо неизвестные радиостанции, продолжала выходить в эфир.
Подготовку к ликвидации радиосети противника в нейтральной Швейцарии поручили теперь Герману Ханслеру, секретному агенту гестапо, который официально работал в германском консульстве в Женеве. Вот тогда и появился на сцене провокатор Рамо-Аспирант, срочно переброшенный в Женеву…
О своих опасениях Шандор сообщил в Центр. Но работа продолжалась. Трое радистов едва управлялись.
В подпольной работе нет мелочей. Разведчики, как саперы, постоянно бродят словно по минному полю: неосторожное движение ведет к катастрофе. Неприметные детали — бугорок на дороге, проволока, торчащая из земли, заломленная ветка, помятая трава на луговине — всюду подстерегают минера, ослабившего хоть на секунду свое в