– И про вас ничего.
Она немного надулась.
– Странно… Я думала, что он о моем купанье что-нибудь упомянет, о моих купальных костюмах. Про испанскую наездницу здесь писали же… – проговорила она. – Скажите, эта газета здешняя, биаррицкая?
– Местная.
– Ну так обо мне будет еще в парижской газете корреспонденция. Я не говорила вам разве, доктор, что ко мне приходил корреспондент из газеты «Ле Ван де Пари?»
– Не к тебе он приходил, а ко мне, насчет моего глаза, – перебил ее супруг.
– Будет, будет в парижской газете обо мне корреспонденция, – хвасталась Глафира Семеновна доктору.
Доктор поднялся.
– Ну, я на Плаж. До свиданья. Надеюсь увидеться там с вами, – сказал он и, подмигнув Глафире Семеновне, прибавил: – У вас сегодня будут соперницы. Приехали какие-то две американки и будут сегодня купаться в первый раз. Уж вчера об них в казино был разговор.
– Американки? Воображаю!.. Миноги… Они всегда тощи, как миноги! – презрительно проговорила Глафира Семеновна вслед удалявшемуся доктору и самодовольно посмотрела в зеркало на свой округлый стан.
Доктор Потрашов был прав, назвав приезжих сестер-американок соперницами Глафиры Семеновны. Как новинки на Плаже, они своим купальным дебютом отбили всякое внимание к ней публики. Сегодня около сестер-американок повторилось все то же, что было третьего дня около Глафиры Семеновны. Также толпою бродили за ними мужчины всех возрастов и национальностей, также толпой остановились они около входа в раздевальные кабинеты, когда американки туда удалились переодеться в купальные костюмы, и с тем же нетерпением и блестящими глазами и отвислыми губами ждали выхода американок из раздевальных кабинетов. Точно так же, как два дня тому назад за Глафирой Семеновной, побежали мужчины за американками, когда те в сопровождении беньеров пошли в воду, точно так же теснили и расталкивали друг друга. Явились и все наличные фотографы-любители с аппаратами для моментальных снимков и сделали эти снимки для своих альбомов. Внимание к американкам было даже еще большее, ибо их было две и они, купаясь обе сразу, представляли собой сравнение друг с другом, а Глафира Семеновна была одна. Американки купались – одна в красном с белым полосатом костюме, а другая в голубом с белым. Ни красотой, ни особенной статностью они не отличались, между тем они все-таки имели большой успех во время купанья, как выражаются в Биаррице. Их разобрали по косточкам, но разобрали с восторгом, с отвислыми мокрыми губами. У «красной с белым» хвалили торс, а у «голубой с белым» отдали предпочтение икрам. Аплодировали американкам куда больше, чем Глафире Семеновне, и с триумфом проводили их из моря в раздевальные кабинеты.
Глафира Семеновна видела все это, ревновала толпу к американкам и в досаде и злости грызла свой носовой платок. Она сидела на галерее, поместившись в стульях, отдающихся по десяти сантимов. Около нее были доктор и муж, но ни один из ее вчерашних поклонников к ней даже не подошел. Все они были поглощены новинкой, приезжими американками. Глафира Семеновна видела, как проковылял за ними, мимо нее, генерал Квасищев в своем потертом пиджаке и пыльной шляпе, но не остановился, чтобы поздороваться с ней, видела лорда, видела итальянского певца, бегущих в толпе, но они даже не поклонились ей, до того были увлечены американками. Между тем она рассчитывала, что упоминание об ней в газете еще больше возвысит ее славу.
– Итальянец-то какой невежа! – сказала она мужу. – Бежит мимо и хоть бы кивнул.
– Денег у меня вчера просил взаймы, когда мы были в казино, а я не дал – вот и пробежал мимо, – отвечал Николай Иванович. – Двести франков просил. Теперь уж, матушка, поставь над этим поклонником крест.
– Вы про певца? Картежник, – прибавил доктор. – Он проиграл уж здесь в казино в баккара два бриллиантовых перстня и серебряный бритвенный прибор, который ему поднесли, по всем вероятиям, его поклонницы. Я с моим патроном был в лавке «Оказьон»… Здесь лавка такая есть, где продаются разные случайные вещи. Мой патрон искал старую бронзу… Так вот в этом «Оказьоне» нам предлагали и его бритвенный прибор, и его перстни. Он сдал их для продажи, разумеется взяв под них деньги.
К супругам Ивановым подбежал Оглотков, поздоровался, потряс французской газетой и спросил Николая Ивановича:
– Читали про себя?
– Еще бы… Ужас что сочинили! Ну да пущай… – самодовольно отвечал тот и махнул рукой.
– Счастливец! – хлопнул его по плечу Оглотков. – Просто счастье… Человек только глаз подбил себе, и уж об нем не ведь что в трубы трубят, а я на прошедшей неделе в лодке опрокинулся в море, меня рыбаки спасали – и хоть бы слово обо мне! Признайтесь, вы заплатили сколько-нибудь репортеру?
– Боже избави!
– Ну, счастливец.
– А про меня, мосье Оглотков, вы читали? – задала вопрос Глафира Семеновна, несколько оживившись после гнетущей досады.
– Прочел-с… Но ведь об вас упомянуто только вскользь, а про него-то! Угорь… Электрический угорь! Ведь это черт знает что такое!
– Позвольте… Как вскользь? Я там названа красивой супругой… бель… грациозной… грациоз… Разве это вскользь?
Но Оглотков завидел знакомого англичанина в шляпе с зеленым вуалем и при фотографическом аппарате и уж бросился к нему.
– Ну, я пойду купаться… – сказала Глафира Семеновна, поднимаясь со стула.
Она нарочно ожидала, чтобы внимание публики несколько отхлынуло от сестер-американок и перешло на нее. Она рассчитывала поразить сегодня своим новым полосатым костюмом, но американки предвосхитили ее идею и купались в таких же полосатых костюмах, какой был у нее. Это злило Глафиру Семеновну.
Раздеваясь в своем кабинете, она думала, чем бы ей перехвастать сегодня сестер-американок во время купанья, что бы придумать новое, дабы похерить успех ее соперниц, но ей ничего не приходило в голову. В полосатом костюме она, впрочем, решила сегодня не показываться, чтоб не быть подражательницей, и надела красный костюм, в котором купалась третьего дня.
Вот Глафира Семеновна, закутанная в плащ, выбежала из раздевального кабинета и перебежала тротуар – аплодисментов никаких, да и публики-то мало. Это совсем расстроило ее. Спускаясь по лестнице на песочную отмель, она взглянула на часы на здании казино и подумала:
«Опоздала из-за этих проклятых американок. Теперь четверть первого… Публика разбежалась по отелям завтракать. Дура была… Нужно было бы купаться раньше американок».
В воде она подпрыгивала, взмахивала руками, ложилась на руки своего красавца-беньера, подражая балеринам в балетах, когда те, изображая пластические позы, ложатся на руки танцоров, но привлечь вчерашнее внимание к себе публики не могла. На нее смотрели только женщины да двое мужчин: нищий на костылях и поваренок, продающий сладкие пирожки, и то с набережной Плажа, а на песок к морю никто не спустился. А между тем вдали на Плаже она видела толпу мужчин.
«Это около американок-подлячек, – мелькнуло у ней в голове. – Ах, твари противные! – выбранилась она мысленно. – Упасть разве в обморок, когда выйду из воды, и растянуться на песке? – задала она себе вопрос и тут же решила: – Нет, не стоит, никто не прибежит ко мне от американок. Они слишком далеко ушли. Лучше уж завтра».
Она не захотела больше делать даже и балетные позы на руках у беньера и с неудовольствием стала выходить из воды. Перед ней как из земли вырос уличный мальчишка-подросток в рваной блузе и, ковыряя у себя пальцем в носу и разинув рот, тупо смотрел на нее. Она до того была раздражена этим, что наклонилась, взяла горсть песку и кинула в мальчишку, сказав вслух:
– Вот тебе, скотина! Чего рот разинул! Дурак!
Беньер накинул на нее плащ, и она медленно отправилась в раздевальный кабинет, внимательно рассматривая гуляющих по Плажу.
«Ни одного фотографа! Ни одного канальи с фотографическим аппаратом… А я-то надсажалась и ломалась в воде!» – думала она.
Когда она переходила каменный тротуар Плажа, она увидела немецкого принца. Он кормил белым хлебом двух черных пуделей, бросая куски хлеба кверху и заставляя пуделей ловить их при падении. Глафира Семеновна откинула капюшон плаща, пристально посмотрела на принца, желая кивнуть ему, но он не обратил на нее внимания и продолжал забавляться с собаками.
«Невежа… – подумала она и тут же прибавила мысленно: – Хорошо, что хоть этот-то не около американок».
Когда Глафира Семеновна вышла на Плаж одетая, к ней подскочил Николай Иванович и с улыбкой объявил:
– Душенька, радуйся. Сейчас я узнал, что один проживающий здесь русский написал в какую-то московскую газету корреспонденцию об электрическом угре, ударившем меня.
– Поди ты к черту с своим угрем! – раздражительно отвечала она.
Прошло еще четыре дня, и Глафира Семеновна с горестью должна была сознаться, что слава ее совершенно закатилась. При купаньи на нее никто уже не обращал внимания. На другой день после купального дебюта американок она, чтобы привлечь к себе внимание публики, даже упала в обморок, растянувшись в своем купальном костюме на песке, но к ней подскочили только две пожилые дамы, прогуливавшиеся на песке с ребятишками. Мужчины же, хоть и видели ее падение, не придали ему значения и не тронулись с места. Ее поднял беньер. Дам она с досады даже не поблагодарила, накинула на себя плащ и пошла одеваться.
– У меня закружилась голова во время купанья, кой-как я вышла на песок и рухнулась… Чуть не упала в обморок, – сказала она доктору Потрашову.
– Что вы! Тогда надо прекратить купаться, – отвечал тот.
– Ну вот еще… Просто у меня с вечера голова болела. Сегодня утром встала тоже с головной болью… Но теперь ничего…
Доктор пожал плечами и согласился:
– Впрочем, здесь это бывает часто, но в самом деле мало обращают на это внимания.
Глафира Семеновна сказала доктору, думая, что он разгласит об ее обмороке на Плаже, но он никому ничего не сказал. Тщетно она потом прислушивалась, не заговорят ли на Плаже об ее обмороке, но никто не обмолвился ни единым словом.