– Глиняный бюст везем, – сказала она доктору, подходя к окну. – И еще если бы бюст-то похожий был, а то так же похож на моего супруга, как на черта. И эту глину мы должны теперь таскать за собой пять-шесть тысяч верст по железным дорогам.
– Однако ведь и ты свой барельеф везешь. Он тоже из глины, – заметил супруг.
– Я и ты! И наконец, барельеф укладистый, а то бюст.
Кондукторы забегали и стали закрывать купе.
– Ну прощайте, – сказал доктор супругам. – Счастливого пути.
– Прощайте… – повторила старуха Закрепина, подняла свою собачонку, поднесла ее к окну и сказала: – Проститесь с Бобкой-то, поцелуйте его. Ведь из-за него у меня с вами перебранка-то произошла, когда мы подъезжали к Байонне. Помните? Встретились врагами, а расстаемся друзьями. Помните? – еще раз спросила она.
– Как не помнить, – отвечала Глафира Семеновна.
– Ведьмой ведь вы меня, милушка, тогда назвали, старой ведьмой.
– Бросьте, Софья Савельевна. Вспомните пословицу: кто старое помянет, тому глаз вон. Зато теперь мы друзья. Будете в Петербурге, милости просим к нам.
– И ко мне в Москве пожалуйте. Адрес мой у вас есть. Со всеми собаками моими вас перезнакомлю. Ну, прощайся, Бобка! Целуй их. Наклонитесь к нему, душечка, и он лизнет вас.
– Нет, уж я так его поглажу. Прощай, Бобка.
И Глафира Семеновна тронула собачонку за голову. Тронул и Николай Иванович, сказав:
– Прощай, шаршавый!
– Вот уж вовсе не шаршавый! Шерстка у него как пух… – обиделась старуха Закрепина.
Свисток. Поезд тронулся.
– Прощайте! Прощайте! – раздавалось с платформы.
Николай Иванович стоял у открытого окна и бормотал испанские слова:
– Хлеб – пан… женщина – эмбре… апельсин – наранха… человек-мужчина – омбре… Больше пятнадцати слов знаю.
Направо и налево редкий лесок: чахлые дубки, обвитые плющом, сосна, тоже чахлая, – вот картины, мимо которых пробегал поезд. Но вот он выскочил на берег моря. Красовался своей голубой далью Бискайский залив, кое-где виднелись белые пятнышки парусных судов. Раздался свисток. Подъезжали к станции.
– Это Сан-Жан… – проговорила Глафира Семеновна, сидевшая с книжкой путеводителя Ашета. – Здесь тоже купальное место и, говорят, удивительно дешевая жизнь. У старухи Закрепиной тут знакомое семейство виллу нанимает и какие-то пустяки за три месяца платит. Мы ездили сюда с ней. Тут хорошенькая церковь, хорошенькое кладбище.
– А отчего же я-то не был? – спросил Николай Иванович.
– Ты спал. Ты ведь многое проспал.
В Сан-Жан поезд встречали дамы с взрослыми дочками и подростками, нарядные, но одетые по-дачному, без шляп. Точь-в-точь как у нас в России, на железнодорожных платформах дачных местностей. Много было кормилиц и нянек с грудными ребятишками в колясочках. Кормилицы были одеты в пестрые костюмы французских крестьянок и обвешаны лентами разных цветов. Тут были и бретонки, и нормандки, и эльзасски.
Поезд стоял минуты три и помчался в Анде, последнюю французскую станцию перед испанской границей.
– Только уселись и через четверть часа в другие вагоны уж пересаживаться придется, – с неудовольствием сказала Глафира Семеновна, следившая по путеводителю.
– Да неужели? – удивился муж. – Стало быть, надо искать в словаре, как по-испански зовется носильщик.
И он развернул красненькую книжку французско-испанского словаря.
– Не трудись. И без словаря найдется носильщик и перетащит наши вещи, – заметила ему супруга.
Через минуту он произнес:
– Слова «носильщик» нет, но зато есть слова: отворите мне дверь. Запомни, Глаша: «Абра устет ля пуэрта». Извозчик – кочера, а слова «чемодан» нет. Купе – берлина. Вот это тоже нужное слово: «берлина», «берлина».
Морской берег скрылся из глаз. Поезд бежал мимо маленьких ферм с крестьянами в красных колпаках, работающими в огородах. Стояли голые яблони и груши. То там, то сям коровы и козы щипали траву; попадались маленькие стада овец.
– Анде… – сказал кондуктор, входя в купе, и отобрал билеты.
– Слава Богу, сейчас Испанию увидим, – сказал Николай Иванович. – Гитара, кастаньеты… испанские костюмы… испаночки в коротеньких юбочках… Какая самая лучшая еда испанская? Ты не знаешь? – спросил он жену.
– Да почем же мне-то знать!
– При первой же остановке на станции надо непременно поесть чего-нибудь самого испанистого.
– Сигары в Испании дешевы – вот что можешь себе купить, – сказала Глафира Семеновна мужу.
– Всенепременно. Гитару, кастаньеты, сигар, испанский нож – всего, всего себе накуплю, – отвечал муж. – Но вот вопрос: как сигары провезти мимо таможен?
– А я-то на что? Дама, да чтобы не могла тебе провезти двух ящиков сигар! В лучшем виде провезу.
– А как?
Глафира Семеновна улыбнулась.
– Конечно уж, не в чемодане. Ты сам знаешь как… Точно так же, как я тебе русские папиросы протаскиваю, – сказала она.
Вот и станция Анде.
– Последние француженки… – проговорил Николай Иванович, выглянув в окно и увидав девушек-подросточков, продающих в глиняных кувшинах ключевую воду. – Прощайте, француженки! Адье… Сейчас испанки начнутся, – кивнул он им.
Поезд стоял недолго и тихим ходом двинулся к испанской пограничной станции Ирун.
– Мост сейчас будет… Пон… – заметила Глафира Семеновна, прочитав в путеводителе. – Каменный мост через реку Бидасоа. Мост длиной в 750 метров. По эту сторону моста Франция, а уже по ту Испания.
И точно, стали переезжать мост. При въезде на него стояли пять-шесть французских солдат в красных панталонах и в кепи. Когда же переехали его, показались солдаты в серо-голубых панталонах, в серо-голубых пелеринах и в лакированных треуголках.
– Испанские солдаты… Смотри, испанские солдаты… – указал Глафире Семеновне муж.
Лакированные треуголки были надеты у испанских солдат углами по бокам. Солдаты были с ружьями без штыков и имели их на ремнях, перекинутыми через плечи.
Вот и станционные постройки. За движущимся поездом бежит добрая полусотня оборванных мальчишек-подростков в испанских фуражках без козырьков. Некоторые из них босиком, некоторые с окурками папирос в зубах. Они подпрыгивают перед окнами вагонов и что-то кричат, делая знаки руками. Стоит на платформе в ожидании поезда начальник станции без форменной одежды, но как у нас – в красной фуражке. На станционном доме над дверями надписи: «Posada», «Venta».
– Вот я и знаю, что такое значат «посада» и «вента», – хвастается перед женой Николай Иванович. – Посада – это буфет, а вента – погребок, винная лавочка.
– Как тебе не знать! Ты только хмельные слова и изучаешь, – кивнула ему жена.
– Врешь. Знаю и «носильщик» как по-испански.
– Ну а как?
– Носильщик-то? – запнулся Николай Иванович. – Как носильщик-то? Ведь вот все время твердил, как «носильщик» по-испански, и забыл. Сейчас разыщу, – сказал он и, схватившись за словарь, начал его перелистывать.
– Да уж некогда теперь… Брось… Как-нибудь и без испанского языка позовем. Видишь, поезд остановился, – проговорила Глафира Семеновна, снимая с сеток свои коробки.
В вагон вскочили мальчишки, трещали без умолку, рвали у ней из рук коробки и называли ее мадам. Она не давала им вещей и кричала:
– Прочь! Прочь! Не дам ничего! Нам нужен портер, настоящий носильщик, с форменной бляхой. Николай Иваныч, нельзя же доверить наш багаж этим оборванцам, – обратилась она к мужу. – Растащат. Да брось ты книгу-то! Где же теперь отыскивать слова!
– Сейчас, сейчас… Ах ты, несчастие! Надо же случиться так, что как только понадобилось слово, сейчас и забыл его! Брысь! – крикнул он на мальчишек и показал им кулак, а затем вышел из вагона на платформу и стал кричать: – Портер! Портер!
Кричал он и махал руками долго, но никто не показывался. Наконец к нему подбежала старуха в короткой, сильно наваченной юбке и синих чулках и заговорила по-испански, вырывая у него из рук кожаный саквояж.
– Поди ты к черту, ведьма… – говорил он ей. – Нам нужно портера… Мужчину… Омбре… а не бабу… Омбре, омбре… – повторил он, вспомнив, что «мужчина» по-испански «омбре», и при этом указывал себе на грудь. – Омбре с номером на груди. Омбре… Нумер… Нумеро…
Женщина поняла, что от нее требуют, обернулась, крикнула: «Фернандо!» – и замахала кому-то руками.
Подбежал старик в фуражке блином и в полосатой шерстяной фуфайке. Величая Николая Ивановича словом «кабальеро», он полез по его указанию в вагон, выгнал оттуда мальчишек, дав некоторым из них по подзатыльнику, и стал принимать от Глафиры Семеновны ручной багаж.
– Нет здесь носильщиков с номерами. И этот без номера. Но все-таки солидный человек, и на него можно положиться, – сказал Николай Иванович жене. – В таможню… Дуан…[246] – обратился он к носильщику.
– Cси, кабальеро… – кивнул ему носильщик и стал вытаскивать из вагона вещи.
Платформа первой испанской железнодорожной станции Ирун была до того забросана окурками папирос, сигар, спичек, кожурой от фруктов и клочьями рваной бумаги, что можно было смело сказать, что она никогда не метется. Стояли порожние ящики, бочонки, валялись щепки, обручи. Под крытой стеклянной галереей был невыносимый запах пригорелого масла, кухонных отбросов, проквашенных помой и других нечистот.
– Какая грязь! Какой запах! – вырвалось у Глафиры Семеновны, и она сморщила нос.
– Испания… Ничего не поделаешь… – отвечал Николай Иванович. – Зато народ красивый. В Италии тоже грязища… Помнишь, мы видели? Макароны на пыльной улице сушатся, козу в непрополосканную от деревянного масла бутылку доят, а тоже какой народ красивый.
– Здесь я и красивого народа пока не вижу. Старик – урод, старуха – ведьма, мальчишки – черти.
Они шли за стариком-носильщиком, который то и дело оборачивался к ним и произносил:
– Дуан[247], кабальеро… Дуан… Алон