В поезд влезли два гладкобритых каноника в длинных черных рясах и шляпах а-ля дон Базилио из «Севильского цирюльника», и поезд помчался.
– Туннель в 200 метров, и затем знаменитый Сан-Себастьян будет, – рассказывала мужу Глафира Семеновна.
– А чем же он знаменитый? – спросил тот.
– Как? Разве ты не слыхал? Тем же знаменит, чем и Биарриц, такие же морские купанья и в Сан-Себастьяне, как в Биаррице, только жизнь здесь дешевле. Многие даже так и едут, чтобы недели три покупаться в Биаррице и недели три в Себастьяне.
Вот и Сан-Себастьян. Первое, что вырастает перед глазами, – это большой трехэтажный цирк, выстроенный бок о бок со станцией и предназначенный для боя быков. На станции много прогуливающихся нарядных дам с ребятишками, мужчины в беловатых фланелевых костюмах, испанские офицеры в обтянутых по ногам штанах, монахи разных орденов с молитвенниками в черных переплетах.
Глафира Семеновна взглянула в окно и сказала мужу:
– Видишь, какое общество! Это все, должно быть, приехавшие на купальный сезон.
– Все вижу, все, кроме испанских костюмов, – отвечал муж. – Ведь испанских-то костюмов никаких. Все последние парижские моды.
– Погоди. Ведь Испания-то только еще началась. Видишь, вон уж веера продают.
В это время к окну супругов подскочила девочка в платочке на плечах и с розой в волосах и стала предлагать дешевые бумажные веера, произнося:
– Абаникос, сеньора… Кинсзе сентимиес…[258]
– Мерси, мерси… В Мадриде купим, – отмахивалась от девочки Глафира Семеновна.
И опять мчится поезд. Стали показываться горы, но скалистые, неприветливые.
– Туннель в 400 метров, а потом в тысячу… – сообщает мужу Глафира Семеновна из путеводителя. – Теперь мы проезжаем мимо городка Эрнани.
– Постой… Да ведь «Эрнани»-то – опера, – говорит муж.
– Есть опера, есть и станция. Сейчас туннель. Туннелей ужас что будет! Считай и записывай.
– Пожалуй. Только к чему нам?
– А может быть, Петру Семенычу в письме будешь хвастать. Так и так, мол, поезд идет почти что под землей. Только что выскочит из одного туннеля, как уж влетает в другой…
– А пожалуй, что это будет хорошо! – оживился Николай Иванович. – Тут можно приплесть каких-нибудь подземных зверей.
– Ну уж это слишком… Какие же такие подземные звери? – возразила супруга.
– Да нет-то, нет подземных зверей, это действительно. Но я думал, для красного словца… Ну не подземные звери, то можно так: «В туннелях, мол, попадаются скелеты допотопных животных… Повсюду человеческие черепа»…
– Брось, брось… Никто этому не поверит, и над тобой же смеяться будут.
Поезд вбежал в туннель, погромыхал в нем минуты две, выскочил на свет божий и снова спрятался под горой. В какие-нибудь полчаса пробежали пять туннелей.
Иванов говорил жене:
– Подземных зверей в этих туннелях, разумеется, нет, а летучих мышей, я думаю, очень много. Летучие мыши любят такие темные места. Вот я и напишу Петру Семенычу: в туннелях попадались гигантские летучие мыши, величиною с индюка. Они бились о стекла окон и старались влететь в вагон.
– Ну уж этому-то совсем не поверят, – отвечала супруга. – Летучие мыши всякого шума боятся, так как же они могут быть в туннели, где громыхают поезда!
– Да ведь это совсем особенные летучие мыши. Можно написать, что я выстрелил в одну из револьвера и убил ее.
– Не пиши. Не поверят.
Поезд остановился на станции. Глафира Семеновна выглянула в окно и на станционном доме увидела надпись: «Villabona».
– Виллабона станция. Тридцать шесть километров от границы проехали, – проговорила она.
Станция была еще грязнее предшествовавших станций. На платформе около двери с надписью «Venta», то есть винная лавка, сидели пять-шесть мужчин в одних жилетах, играли в карты и пили вино из высоких бокалов. Из дверей буфета несся запах жареной баранины. Опять марширующие жандармы и просящие нищие с одеялами, перекинутыми через плечо, но в рваных пиджаках или блузах без всякого намека на испанские костюмы.
Николай Иванович опять возгласил:
– Где же, в самом деле, испанцы-то в своих нарядах? Где испанки в мантильях и красных чулочках при коротеньких юбочках? Ничего я здесь не вижу испанского: ни нарядов, ни гитары, ни кастаньет. Хоть бы одна какая-нибудь каналья пробренчала на гитаре!
– Погоди, может быть, дальше и будет. В путеводителе сказано, что теперь мы проезжаем провинцию Басков, – отвечала жена.
Поезд мчался. Проехали Толозу, проехали Зумаррагу, несколько маленьких полустанок и приближались к Алсасуе. Поезд наполовину шел под землей. Николай Иванович успел уже насчитать до тридцати туннелей.
– Нигде еще мы такой подземной дороги не видели, сколько ни странствовали, – заметила Глафира Семеновна. – Алсасуя стоит в ста трех километрах от французской границы, это меньше чем сто три версты, а сколько уже ты насчитал туннелей!
– Двадцать девять, – откликнулся супруг. – Но это все наплевать. А меня поражает, что настоящих испанцев и испанок не видим. Все пиджаки, пиджаки, и женщины в обыкновенных платьях. Затем, об Испании я Бог знает что воображал, думал, что повсюду апельсинные и лимонные рощи, а тут скалы, скалы и скалы.
– Так ведь мы в горах едем. Погоди, на равнину въедем. Впрочем, вон лужайка, и на ней барашки пасутся, – указала Глафира Семеновна. – В Алсасуе буфет и фонда…[259] Можешь рюмку хересу выпить. Да купи мне сельтерской воды и яблоков.
– Лучше, матушка, я полбутылки хересу куплю, – сказал супруг.
– Уж сейчас и полбутылки! Зачем же напиваться-то?
– Не напиваться, а полбутылки дешевле. С какой стати дать наживать буфетчикам!
Станция Алсасуя. Опять марширующая пара жандармов, опять нищие с папиросами и одеялами через плечо. Николай Иванович побежал в буфет.
– Ля митд бутеля херес[260], – сказал он буфетчику, стоявшему за стойкой без сюртука, и, когда ему тот подал херес, ужасно обрадовался, что поняли его испанскую фразу, почерпнутую из словаря. – Мансана, мансана… Трез мансана…[261] – прибавил он и показал три пальца.
Буфетчик дал ему три яблока и вручил сдачу, разменяв дуро – серебряную монету в пять пезет.
К супруге Николай Иванович прибежал в восторге.
– По-испански, оказывается, отлично говорю. Все поняли. И какой премилый человек буфетчик! Папирос себе купил. Настоящих испанских папирос. Спичек коробку – и это уж не французская дрянь, серенки, а такие же, как у нас, хорошие спички, – рассказывал он, захлебываясь. – На станции в буфете много народу. Сидят, пьют и лук испанский жрут, но костюмов испанских – никаких.
– А знаешь что? Может быть, здесь, в Испании, испанские-то костюмы по праздникам только носят, а сегодня будни, – заметила Глафира Семеновна. – Ты разочти: ведь испанские костюмы должны быть дороже обыкновенных.
– Да-да… Пожалуй, что и так. Но послезавтра воскресенье, и, стало быть, мы их увидим в Мадриде. В воскресенье будем церкви осматривать. Вот где мы женщин-то в испанских костюмах увидим. Испанки – религиозный народ, и наверное в церквах их будет множество. Я даже стихотворение насчет их набожности помню.
И Николай Иванович продекламировал:
Издавна твердят испанки: В кастаньеты звонко брякать, Под ножом вести интрижку Да на исповеди плакать – Три блаженства только в жизни.
– Не идет к тебе, когда ты читаешь стихи, – сказала Глафира Семеновна, посмотрев на мужа.
– Отчего?
– Физиономия у тебя совсем не поэтическая, не для стихов. Да и фигура…
Николай Иванович, откупорив полбутылки хереса, смаковал его из дорожного серебряного стаканчика, а поезд мчался, пробегая в горах. Вдали синели снеговые вершины. Становилось холодно.
– Небольшая станция Арая будет сейчас. На скале развалины древнего замка, – сообщила ему супруга, смотря в путеводитель.
И точно, подъезжая к станции, на скале можно было видеть потемневшие развалины каменного замка. Стояла уцелевшая еще серая башня с бойницами. Глафира Семеновна заметила:
– И наверное в старину здесь разбойники жили. Сколько здесь несчастных похищенных женщин томилось! Вон около этих круглых оконцев они и сидели, несчастные.
– Ну, разбойники больше насчет мужчин, – отвечал супруг. – Что им женщины!
– Однако во всех старинных романах разбойники женщин похищают. За женщин выкуп дадут. Да и так… Влюбится атаман в какую-нибудь – ну и похитит.
Миновали маленькие станции Араю, Сальватьерру, Алегрию, большую станцию Виторию, Нанзанарес, Манзанос и приближались к Миранде.
На станции Манзанос при виде марширующих жандармов Николай Иванович плюнул:
– Тьфу, как эти шуты гороховые, жандармы, надоели! Левой, правой, левой, правой… А рожи серьезные-пресерьезные… И что удивительно: на всех станциях рожи одинаковые, как на подбор: черные усы, брови дугой и носы красные. Должно быть, подлецы, хересу этого самого страсть сколько трескают.
– Следующая станция – Миранда. Буфет и остановка для обеда. Табльдот… – прочитала Глафира Семеновна в путеводителе. – Перед станцией будет опять туннель.
– Буфет? Ну слава Богу… Червячка давно заморить пора, – откликнулся супруг. – У меня уж давно в желудке словно кто на гитаре играет. Да… В желудке-то вот гитара, а так нигде ее не видать. Вот-те и Испания! Целый день едем, а еще гитары не слыхали. А я думал, что здесь гитара на каждом шагу.
Темнело. Сделалось еще холоднее. Поднимаясь все в гору, достигли почти снеговых возвышенностей. Глафира Семеновна накинула на себя шаль сверх пальто, Николай Иванович тоже облекся в пальто. Вошел кондуктор и стал что-то говорить по-испански, жестикулируя и твердя слова «Миранда» и «Комида».
– Парле ву франсе? – спросила его Глафира Семеновна.
– Но, сеньора, – покачал он головой, вынул две замасленные красные карточки из кармана и, суя ей их в руки, твердил: – Комида, комида, сеньора. Дуо дуро…