– Отчего?
– А не можешь ты предположить, что этот монах – переодетый разбойник?
– Боже мой, что ты говоришь! Ну зачем же такие страсти говорить! – воскликнула Глафира Семеновна. – После этого я уж совсем ночью спать не буду.
– Да и я не буду. Какой тут сон! – отвечал супруг. – Ты не смотри, что у него рожа улыбающаяся, а в душе он, может быть, чернее черного.
– Брось, Николай… Не пугай! Я уж и так дрожу. И отчего это на французских дорогах ничего такого нет!
А монах уже стоял сзади супругов, у окна, и раскланивался с другими монахами, оставшимися на платформе. С платформы слышалось:
– Buenas noches, padre![263]
– Buenas noches… – отвечал старик-монах из вагона.
Но вот раздался третий звонок, и поезд медленно тронулся. Монах перекрестился по-католически. Перекрестилась, глядя на него, и Глафира Семеновна по-православному и тут же заметила:
– Крестится, так какой же он разбойник.
– Какое странное замечание! – покачал головой супруг. – Уж если разбойник перерядился в монашеское платье, так неужели же он не перекрестится! Нарочно и крестится.
Супруги стали усаживаться в купе. Монах также поместился напротив супругов у другого окна. Прежде всего он снял шляпу и положил ее в сетку, затем достал из саквояжа молитвенник в черном переплете с золотым крестом. Глафира Семеновна не спускала глаз с монаха.
– Вон и молитвенник у него, – сказала она мужу. – Нет, он не разбойник. Лицо добродушное.
– Все, все может быть для декорации, – послышался ответ.
– Ты нарочно меня пугаешь! – вырвалось у нее, и она отвернулась от мужа.
Монах вынул из кармана табакерку серебряную и красный фуляровый платок. Сначала он основательно высморкался, звонко проиграв носом, как бы на трубе, основательно сложил платок в комок, потер им под носом и понюхал табаку.
– Здесь еще нюхают, – заметил Николай Иванович, смотря на него. – Нюхают… Тогда как у нас давно уж это баловство исчезло.
– Нет, он не разбойник, – повторила Глафира Семеновна.
Монах, сидя против них, улыбался. Наконец он протянул Николаю Ивановичу открытую табакерку и сказал по-русски:
– Прошу, господине…
– Как, вы говорите по-русски? – воскликнули сразу супруги.
– Говору мало… – отвечал он, помедлил, как бы слагая про себя фразу, ткнул себя в грудь пальцами и произнес: – Я будит профессор от славянски языки…
– Да что вы!
– Я есм учитель. Прошу за табак.
Монах опять ткнул себя в грудь свободной левой рукой, а в правой держал открытую табакерку перед Николаем Ивановичем.
Тот из учтивости взял щепочку табаку, понюхал и тотчас же расчихался.
– Будь зрав… – приветствовал его монах, убирая в карман платок и табакерку, и спросил: – Вы русский, словак, болгар, серб, хорват?
– Русские, русские… Самые настоящие русские! – заговорили оба супруга вдруг.
– Великой Руссиа, у Мала Руссиа?
Монах говорил с трудом, делая на словах совсем не там ударения, где следовало.
– Великоруссы, великоруссы… – кивнул в ответ Николай Иванович.
– Москва у Петерсборго?
– Из Петербурга, из Петербурга.
Монах опять тронул себя в грудь и произнес:
– Я бил профессор на Саламанка… Славист есмь… Саламанка…
– Так-так… Какая приятная встреча! – сказала Глафира Семеновна. – А мы вас опасались… уж извините… Мы вас приняли даже совсем не за того, за кого следует.
Монах, очевидно, ни слова не понял из ее последних фраз, тыкал себя в грудь пальцем и продолжал:
– Славист… Язык русска… Язык польска… Язык чешска… Язык хорватска… Язык болгарска… Язык сербска… Язык боснийска… Язык… – Он перечислял по пальцам, загибая их, не кончил и махнул рукой.
– Какая счастливая и редкая встреча! – продолжала Глафира Семеновна. – В Испании встретились с испанцем, говорящим по-русски, и к тому же с человеком духовного звания.
– Я не был в Руссиа… – снова ткнул себя в грудь пальцем монах.
– Я спрошу его про разбойников… – обратилась Глафира Семеновна к мужу.
– Ни-ни-ни… Оставь… – отвечал тот тихо.
– Отчего же? Надо же нам узнать, зачем с нами в поезд сели жандармы. Скажите, пожалуйста, батюшка, правда ли, что здесь на железной дороге неспокойно, что есть разбойники, которые врываются в поезд и грабят? – наклонясь к монаху, спрашивала Глафира Семеновна. – Разбойники… – повторила она.
Монах ничего не понял и глядел вопросительными глазами. Он, очевидно, был знаком с славянскими наречиями только книжно и знал по-русски только заученные фразы.
– Разбойники… – еще раз сказала она монаху.
Тот отрицательно покачал головой и сказал:
– Я не понимаю.
– Он по-русски-то, оказывается, столько знает, сколько я по-испански, – заметил Николай Иванович. – Я, пожалуй, тоже такой же профессор.
– Ну, это хорошо, это слава Богу… – отвечала супруга. – По крайности, он не понял, что мы его считали за разбойника. Ведь говорили-то мы вслух.
– Я читаю русского книги… Говорить мало… – опять сказал монах и при этом развел руками, но через несколько времени спросил супругов: – Ортодокс? Православ… – Он не договорил.
– Да-да, православные мы, – подхватила Глафира Семеновна, но все-таки, желая допытаться ответа про разбойников, продолжала: – Разбойники – «бриган» по-французски. By парле франсе? Бриган… А с нами едут жандармы… Так здесь много разбойников?
– А! А! Сси… Де бриган… Как? Разбой? – заговорил монах, оживившись.
– Разбойники… Раз-бой-ни-ки… – медленно произнесла Глафира Семеновна.
– Раз-бой-ни-ки… – повторил монах.
– Вот я и спрашиваю вас: есть здесь разбойники? Илья иси де бриган?
– Есте, есте разбойники, – закивал монах. – Нет… Был разбойники… – поправился он. – Был… Mais à présent[264] – нет разбойники… Мы ехаем с жандарми. Видел жандарми? – кивнул он назад.
– Вот-вот… Только это-то нам и нужно было знать, для чего с нами едут жандармы, – заговорил Николай Иванович. – Видишь, стало быть, я правду говорю, что здесь в горах есть разбойники и для этого поезд и сопровождается жандармами! Я об этом еще в Биаррице слышал.
Монаху очень хотелось говорить по-русски, и он продолжал:
– Испания – гора… горы… много горы, и в горы раз-бой-ников… Горы… В Руссиа горы – и тоже разбойнике есте.
– Да-да… за Кавказом… За Кавказом есть, – поддакнул ему Николай Иванович.
– А мы имеем жандарм… – закончил монах, полез в корзинку, вынул оттуда бутылку, хлопнул по ней, сказав: «Аликанте», и стал потчевать супругов вином, наливая его в серебряный стаканчик.
– Ах, вот оно, аликанте-то! Попробуем! – воскликнул Николай Иванович.
– Place aux dames…[265] – сказал монах, подавая стакан с вином Глафире Семеновне и отстраняя протянутую руку Николая Ивановича. – Первый… первая дам… – прибавил он по-русски.
– Что? Осекся? – поддразнила мужа Глафира Семеновна, принимая стаканчик. – И ништо тебе… Не протягивай лапу, когда тебе еще не предложили.
– Да ведь ты обыкновенно вино не пьешь, – заметил супруг.
– А теперь выпью… Выпью, потому что холодно. Видишь, в горах едем. Смотри, как стекла-то в окнах запотели. Ваше здоровье, падре…
И она выпила стаканчик вина, прибавив по-французски:
– Иль фе фруа апрезан…[266]
– Холóдно… Сси… Холóдно… – поддакнул монах, делая ударение на втором слоге слова. – Будем говорить русски, мадам. Я рада говорит русски… Практик… Мы ехаем – в Сиерра… Мы ехаем в горы… но… Сьерра – горна цепь есте, и это холодно. Пийте, господине… – протянул он вторично налитый стаканчик Николаю Ивановичу.
Тот принял и стал смаковать из стаканчика, говоря:
– Хорошее вино… очень хорошее.
– Хорошо… Хорошо… Ах, хорошо! – обрадовался монах, что попалось ему знакомое русское слово. – Добро вино. Есте Петерборго аликанта, мадам? – спросил он.
– Есть, есть… – подхватил Николай Иванович. – В Петербурге, отче, все есть, все, кроме птичьего молока.
– Медвед есте Петерсборго? Бела медвед есте? – допытывался монах, налив в третий раз стаканчик вином и выпивая его.
– Белые медведи в Петербурге? Нет, – отвечала Глафира Семеновна. – Зачем в Петербурге быть белым медведям! Петербург – большой город.
– Нет медведи? Ха-ха… Я читал, мадам, есте бела медведи Петерсборго… – Монах покачал головой.
– Нет-нет, – подтвердил Николай Иванович. – Белые медведи на Белом море…
– Нет бела медведи… Сси, сси… А снег много? Холодно много? – допытывался монах, вытер своим одеялом стаканчик и опять стал наливать в него вино.
– Зимой снегу много бывает, а летом нет снега. И морозы бывают зимой очень сильные, а летом нет морозов, – был ответ монаху.
– Летом нет мороз… Сси, сси… Я читал, летом много мороз. Летом шуба…
– Нет-нет. Шубы носят только зимой. Все это вздор, – отрицательно покачала головой Глафира Семеновна.
Монах протянул ей опять стаканчик с вином.
– Не могу, не могу… – отстранила она от себя стаканчик.
– А русска водка пиеть? Аликанте добро вино… аликанте алкоголь нет, – продолжал монах.
– Не могу, – повторила Глафира Семеновна. – Вон мужу предлагайте. Он охотник до хмельного. Он выпьет.
– С удовольствием, – откликнулся Николай Иванович и опустошил стаканчик.
– Водка… Русска водка много пиют на Руссиа? – выпив и сам второй стаканчик и присмакивая, спросил монах.
– Много. Есть тот грех.
– Холодно. Надо водка пить.
– Пустяки. Пьют и в жары. В жары-то, пожалуй, еще больше пьют, – сказала Глафира Семеновна.
– Сси… – откликнулся монах, хотя, очевидно, не понял последней фразы.
Он наливал снова стаканчик.
– Да что тут по малости-то глотать! – воскликнул вдруг Николай Иванович. – Уж если вы, ваше преподобие, хотите вконец охолостить эту бутылку, то у нас и своя посуда есть. Наливайте в мою посуду, – прибавил он и полез в свою корзинку за стаканом.