В это время вдали показались монах и обер-кондуктор. Монах тащил обер-кондуктора за плащ. Туалетное купе наконец отворено. Глафира Семеновна выскакивает из купе, ругая кондуктора пьяницей, подлецом, мерзавцем, и хочет пересесть в свое купе, но обер-кондуктор ее останавливает и требует деньги за разбитое стекло. Вступается монах, и уж начинается перебранка на испанском языке. Приходит начальник станции и приглашает супругов в контору, очевидно для составления протокола. Жандармы стоят наготове, чтобы сопровождать их. Николай Иванович плюет, машет рукой и расплачивается за разбитое стекло.
Начальник станции тотчас же ударяет в ладоши. Раздается звонок. Обер-кондуктор дает дребезжащий свисток. Кондукторы захлопывают двери «берлин», то есть купе, и поезд тихо трогается.
– Десять франков за разбитое стекло! – негодует Глафира Семеновна, сидя рядом с мужем. – Сами виноваты, что я разбила его, и вдруг десять франков!
– Брось, душечка. Ну его к черту, это стекло. Уж я рад-радешенек, что нашлась-то ты, – перебивает муж. – Вот, поблагодари падре за хлопоты о тебе. Он так близко принял к сердцу все это происшествие.
Глафира Семеновна протянула монаху руку и проговорила:
– Мерси… Благодарю вас…
– Надо будет угостить его, когда приедем на большую станцию, – продолжал Николай Иванович. – Он так любит пить и есть.
– Утром-то? Да кто же по утрам угощает! – воскликнула супруга. – Ведь теперь только еще седьмой час.
Поезд несся к Аревало, когда-то резиденции королевы Изабеллы Католической, короля Карла V и четырех Филиппов. Город Аревало лежит уже в провинции Новой Кастилии. Направо и налево местность унылая, монотонная, плохо возделанная. Изредка попадаются редкие сосновые рощицы, изредка виднеются деревушки с полуразвалившимися серыми домиками. Кресты и статуи Мадонн под навесами повсюду, но церквей мало. Заметно потеплело. Солнце светило ярко, и лучи его, хоть и осенние, были теплы и живительны. Виднелись стада овец, ощипывающие скудную траву и желтый лист каких-то кустарников. Есть стада и крупного рогатого скота. Крестьяне и крестьянки уже вышли на работу, но на всех городские костюмы: пиджаки и фуражки, а женщины в темных ситцевых платьях, с головами, покрытыми ситцевыми платками, как и наши деревенские бабы.
Николай Иванович смотрел, смотрел на эти картины и чуть ли не в десятый раз воскликнул:
– Но где же испанские-то костюмы? Ведь уж мы теперь в самом центре Испании, а я ничего испанского не вижу. Даже нищие музыканты и те играют не на гитарах, а на гармониях. Глаша, что бы это значило?
Супруга молчала. Ей было не до того. Она была слишком возмущена своим двухчасовым одиночным заключением в туалетном отделении.
Николай Иванович обратился о костюмах с вопросом к монаху, который только что кончил утреннюю молитву, которую читал по книге. Монах внимательно вслушивался в русскую речь, отложив молитвенник в сторону, но предлагаемого ему вопроса не понял и смотрел вопросительными глазами.
– Испанские костюмы… Костюм эспаньоль… Где они? – повторил Николай Иванович.
Монах развел руками и заговорил что-то, мешая русские и испанские слова, но что именно – Николай Иванович не понял. Супруга пояснила мужу:
– Слышишь, он упоминает Гренаду и Севилью?.. Значит, там.
– А Мадрид? Зачем же мы едем в Мадрид?
– Да ведь Мадрид – столица, главный город. Как же путешествовать по Испании и не видать столицы! Погоди. Увидим, может быть, и в Мадриде испанские костюмы. Хорошие костюмы всякий носит по праздникам, а сегодня будни. Захотел ты хорошие костюмы в будни, при работе!
Поезд побывал на станции Аревало и понесся дальше. Проезжали по равнине среди гор. Попадались необозримые вспаханные поля. Кое-где пахали плугами на паре волов. Монах указал на видневшуюся вдали цепь гор и сказал:
– Сьерра Авила.
Он достал из корзинки белый хлеб, банку соленых оливок и бутылку вина и стал предлагать все это супругам. Глафира Семеновна отказалась. Николай Иванович, указывая на оливки, воскликнул: «Вот она, настоящая-то еда!» – и стал есть их вместе с монахом.
Промелькнули станции Аданеро, Велайос. Вспаханные поля исчезли, и шла дикая местность, усеянная громадными каменьями, среди которых то там, то сям росли жалкие сосны. Местность до того была изрыта и загромождена каменьями, что казалось, что как будто бы сейчас только произошло извержение вулкана или была произведена целая сотня хороших динамитных взрывов. Виды были печальные, угнетающие душу. Показались новые горы, серо-фиолетовые. Монах указал и на них и сказал:
– Сомосьерра… Бедна земля… Бедны люди…
Пробежали станцию Мингоррия, и дикость местности сделалась еще ужаснее. Проезжали пространства, представляющие из себя какой-то хаос из нагроможденных друг на друга скал с самой жалкой хвойной растительностью. Жилья было совсем не видать. Монах посмотрел на часы и сказал:
– Авила… Фонда… Хороша фонда.
При слове «фонда» он блаженно улыбнулся и прибавил:
– Кафе пить будем. Сси? Хороша кафе… Дессаюно… Как «дессаюно» на русски? Дессаюно… – вспоминал он и, тронув себя по лбу пальцем, проговорил: – Зав-трак, зав-трак… Сси?
– Завтрак… Завтрак… – поддакнул ему Николай Иванович.
Монах вдруг спросил его:
– Ви русски лубит лук?
– Еще бы! Первое удовольствие.
– Можно кушать здесь лук с фарш. Хорошо… Ох, хорошо! – Монах даже закрыл глаза от удовольствия.
Поезд убавлял ход. Подъезжали к станции Авила.
Было 8 часов утра. В Авиле пили утренний кофе. Станционные лакеи, очевидно недавно только проснувшиеся, с немытыми лоснящимися лицами, заспанными глазами и в туфлях, надетых на босую ногу, наливали в большие чашки из жестяных кофейников кофе, смешанный уже с молоком, и клали около каждой чашки по сдобной булке в виде толстой палочки. Лысый хозяин буфета, в очках и с папироской в зубах, ходил с медной чашечкой и собирал с потребителей деньги. На отдельном столике над керосиновыми грелками что-то разогревалось на металлических тарелках. Это были фаршированные мясом громадные луковицы, о которых мечтал монах, еще только подъезжая к станции Авила. Монах тотчас же набросился на них и взял себе на тарелку три штуки. Взял и Николай Иванович одну луковицу, говоря жене:
– Наконец-то добрались до чего-то настоящего испанистого.
Сидя рядом с Глафирой Семеновной, монах с каким-то зверским аппетитом ел луковицы, одолел две из них, третью завернул в бумагу, спрятал в карман рясы и стал пить кофе.
Николай Иванович одолел только пол-луковицы, отодвинул от себя тарелку и произнес:
– Ничего… Так себе… Только уж очень испанисто. Весь рот сожгло.
Здесь же, на станции, ему пришлось увидать и первую гитару в Испании. На ней перебирал струны и пел слепой нищий, что не мешало ему назвать Николая Ивановича словом «кабальеро», когда тот молча подал ему медную монету.
– Только потому и подаю ему, что первая гитара, – сказал Николай Иванович жене.
Поезд опять помчался. Вошел кондуктор и зажег огонь в купе. Монах пояснил:
– До Эль Эскориаль – шестьнадесят туннель…
– Боже мой! Значит, опять в темноте поедем, – вскричала Глафира Семеновна. – Как это несносно! Что это за дорога такая, что почти вся под землей!..
– Два часи – и мы в Мадрид, – продолжал монах.
Для пояснения своих слов он показал Глафире Семеновне два пальца, потом вынул из кармана завернутую в бумагу фаршированную луковицу, захваченную из станционного буфета, и принялся доедать ее. Глафира Семеновна невольно улыбнулась и сказала:
– Какой у вас хороший аппетит, падре…
– Апетит? Хороши, хороши… Болша апетит… – отвечал монах, указал на виднеющиеся в окно вдали готические серые постройки и пояснил: – Куван…[273] монастер… много, много монастер в Авиля… Санта-Тереза… Сан-Томас… Сан-Хозе… – перечислил он, прожевывая остатки фаршированного луку, и стал запивать вином.
Но вот поезд влетел в первый туннель, минут через пять из него выскочил, дал полюбоваться на какие-то довольно живописные развалины, поросшие плющом, и снова влетел во второй туннель.
– В какой гостинице нам остановиться, падре? – спрашивал Николай Иванович монаха. – В какой остерия взять комнату, когда приедем в Мадрид?
Монах понял и дал ответ:
– «Hôtel de la Paix»… Puerta del Sol…[274] Там говорут французска.
– Ну вот… Так нам советовали и в Биаррице. Это в центре города?
– Центрум, центрум… – подтвердил монах.
– И табльдот есть? – спросила Глафира Семеновна монаха.
– Сси, сси, хороша фонда… Хорошо вино… Хорош комида… дине… Пансион… Сси… – кивал монах.
Глафира Семеновна от нечего делать считала вслух туннели, через которые поезд проезжал. После шестого туннеля открылась прелестная горная панорама.
– Сиерра де Толеда… – указал монах на горы.
Поезд убавлял ход и остановился на станции.
Кондукторы бегали по платформе и во все горло кричали:
– Ля Каньяда! Ля Каньяда!
В открытое окно купе, где сидели супруги, хорошенькая, но грязная и с растрепанными волосами девочка в черном платье и розовом ситцевом платке, накинутом на плечи и завязанном по талии, совала блюдо с печеньем, посыпанным сахаром. Монах купил у ней десяток этого печенья, предложил супругам и сам начал его жадно есть, приговаривая:
– Хорошо… Ох, хорошо!..
Супруги могли только дивиться, что в него влезает столько всякой пищи.
Опять пять-шесть туннелей, и в результате остановка на станции Лас-Навас-дель-Маркес.
Монах и здесь не обошелся, чтобы не потешить свое чрево. Он купил большую грушу, систематически обрезал ее от кожуры и съел, разрезав на мелкие кусочки.
Но вот поезд, пролетев опять через несколько туннелей, остановился у вокзала Эль Эскориаль – знаменитой королевской резиденции. Платформа и здесь не была чище, чем на других станциях. В ожидании поезда на станции покуривали папиросы несколько офицеров в медных блестящих касках с петушьими перьями, перетянутые в рюмочку и в донельзя узких серо-лиловых рейтузах. Офицеры встречали какого-то жирного и коротенького военного, но в форме другого образца. Он вышел из вагона второго класса вместе с молоденькой дамочкой в бледно-желтом платье и нес в руках веер, зонтик и саквояж. Офицеры бросились к ним и почтительно кланялись.