воположной входу стены был прилавок на возвышении, а за ним виднелись два винные бочонка с медными кранами. За прилавком стояла смуглая молодая девушка в ярко-красной косынке на плечах и в высокой гребенке в волосах.
Николай Иванович хотел уже присесть и указал супруге на свободный угол стола, но Глафира Семеновна не садилась и брезгливо говорила:
– Куда ты привел меня? Это какой-то кабак.
– А что ж из этого? Кто нас знает здесь? Ведь мы только кофейку и яичницу…
Лысый трактирщик заметил замешательство Глафиры Семеновны, из разговоров супругов на незнакомом ему языке увидал, что они иностранцы, и стал их приглашать куда-то дальше, указывая за буфетную стойку, кланяясь и без умолка бормоча по-испански. Наконец супруга сказала:
– Зовет куда-то… Может быть, у него есть другая комната. Пойдем.
И супруги пошли за хозяином.
Хозяин провел их через всю комнату за бочки и ввел в грязную и чадную кухню, где на чугунной плиточке на ножках что-то варилось и жарилось. Черномазый малый в белом колпаке мешал в кастрюле что-то чумичкой. Из кухни хозяин вывел их на маленький двор, усыпанный песком, где под навесом стояли тоже два столика, и указал на один из них.
– Парле ву франсе? – спросила лысого хозяина Глафира Семеновна.
Тот улыбнулся и отвечал:
– Но, сеньора.
Отвечал он таким тоном, как будто бы его спросили не о том, говорит ли он по-французски, а о том, может ли он есть горячие уголья или пить расплавленный свинец. И при этом покрутил головой и махнул рукой.
Супруги сели за стол. Хозяин наклонился к ним, оперся руками на стол и долго-долго говорил что-то по-испански, очевидно перечисляя имеющиеся у него кушанья. Супруги слушали и ничего не понимали.
– Черт знает, что он городит! – покрутил головой Николай Иванович.
– Ну что ж ты? Заказывай… Ты ведь хвастался, что разыщешь в словаре нужные слова, – сказала ему Глафира Семеновна.
– В том-то и дело, что ни яичницы, ни цветной капусты в словаре не нашел.
– Ах ты! – поддразнила она его. – Ну, тогда я буду говорить. Кафе…
– Дос кафе!… – подсказал супруг и выставил перед носом трактирщика два пальца.
– Сси, сеньора, сси, кабальеро, – поклонился тот.
– Авек де пянь…[294] – прибавила Глафира Семеновна. – Как по-испански хлеб-то? Ведь зубрил. Говори, – обратилась она к мужу.
– Пан блянко – белый хлеб.
– А! Пан блянко! Сси, кабальеро, сси, – воскликнул трактирщик.
– Потом яиц… простых яиц… Это лучше даже, чем яичницу заказывать. Чище… – продолжала супруга. – Как яйцо по-испански?
– А вот сейчас можно справиться.
И Николай Иванович вытащил из кармана словарик в красном переплете.
– Где же теперь справляться! Яиц, яиц… Эф… ейр… – говорила Глафира Семеновна, произнося русские, французские и немецкие слова.
Трактирщик недоумевал и смотрел на супругов вопросительными глазами. За соседним столом сидела парочка – молодой мужчина с бакенбардами колбаской и молодая дамочка в тюлевой вуалетке на голове. Парочка звонко засмеялась.
– Черти! – строго взглянула на них Глафира Семеновна. – Смеются на нас. А ведь приедут к нам, так так же разговаривать будут.
Но тут сама судьба дала ей возможность объясниться с трактирщиком. На песке валялась скорлупа от выеденного яйца. Глафира Семеновна бросилась к яичной скорлупе, показала ее трактирщику и сказала:
– Вуаля!
– А! Сси, сси, сеньора… Чуево!..[295] – радостно вскричал трактирщик.
– Восемь штук, – прибавил ему от себя Николай Иванович. – Очо…
И он показал трактирщику растопыренную руку, а потом три пальца.
А за соседним столом после объяснения при помощи яичной скорлупы так и покатывались со смеха. В особенности отличалась дамочка в вуальке. Она держалась даже за грудь, хохоча звонкими раскатами.
– Больше ничего… – развела руками Глафира Семеновна перед трактирщиком и прибавила, стрельнув глазами в сторону хохочущей дамочки: – Вот дурища-то полосатая смеется! Лопни, лопни, матушка, от смеха или еще хуже что-нибудь сделай.
Трактирщик подошел к соседнему столу и, очевидно, стал уговаривать дамочку в вуалетке прекратить смех, довольно строго говоря что-то по-испански, но молодой человек показал ему кулак. Началась перебранка, после которой трактирщик подошел снова к столу супругов и снова стал спрашивать их о чем-то, причем два раза упомянул слово «вино».
– Понял! – радостно воскликнул Николай Иванович и даже торжествующе поднял руку кверху. – Про вино спрашивает. Херес, херес, сеньор кабальеро. И яблоки пур мадам. Мансана, мансана… И виноград также… Ува… Ува и мансана пур сеньора…
– Херес… Ува и мансана… – повторил трактирщик, поклонился и побежал исполнять потребованное, переваливаясь, как утка, на жирных ногах.
Николай Иванович по уходе трактирщика тотчас же похвастался жене:
– Видишь, все-таки я кое-что знаю по-испански. Вот яблоки и виноград сумел заказать для тебя. И меня сейчас поняли.
За соседним столом дамочка в вуалетке уж кончила свой громкий смех и теперь только фыркала и отирала слезы носовым платком.
Супруги сидели и осматривали дворик. Дворик был маленький, в четырех каменных стенах, на одной из коих была написана масляной краской декорация, изображающая площадку сада, мчащегося оленя и двух охотников в староиспанских костюмах, стреляющих в него из ружей. Малеванье было, впрочем, далеко не художественное. Посредине дворика была клумбочка с цветами, и из нее брызгал маленький фонтан жиденькой струей.
Но тут супруги увидали, что ими уже заинтересовался весь ресторан; из него то и дело выходили на двор посетители, прохаживались мимо их столика и с любопытством их осматривали. Некоторые останавливались у противоположной стены, разговаривали и прямо кивали на супругов. Вышел на двор даже тощий монах, тот самый, который выбежал на улицу, когда они подъехали к ресторану. На этот раз он был уже без вилки и в шляпе, но надел на нос пенсне. Он прямо остановился перед столом супругов, расставил ноги, упер руки в бока и рассматривал супругов. По его красному носу и нетвердой походке, когда он вышел на двор, можно было заключить, что он был пьян.
Вдруг забренчала гитара и показался старик с седой бородой, в линючем плисовом пиджаке, когда-то коричневого цвета, и в шляпе с широчайшими полями. Он шел и перебирал струны гитары. Сзади его следовала девочка-подросток – худенькая, в коротеньком темно-синем платьице, забрызганных грязью черных чулках и изрядно стоптанных полусапожках. Черные волосы ее были подстрижены и зачесаны назад круглой гребенкой. Личико ее напоминало совсем кошачью мордочку. На плечиках был накинут шерстяной набивной платок с большими пестрыми узорами по черному фону. Девочка опускала руку в карман платья, вынимала оттуда что-то, подносила ко рту и ела.
Гитарист и девочка остановились перед столом супругов и поклонились им.
Раздались тихие звуки гитары. Старик, пощипывая струны, играл старинную качучу. Девочка перестала жевать, сбросила с плеч платок прямо на песок, полезла в карман юбки, достала оттуда кастаньеты и, постукивая ими в такт гитары, принялась плясать. Прыгала она, надо сказать, не особенно грациозно. Движения ее были резки. Главным образом не выходило у ней горделивое закидывание назад головы, в чем мешал ей чересчур худенький стан и полное отсутствие развития груди, но зрителям, вышедшим из ресторана на двор, ее танцы нравились. Не прошло и двух-трех минут, как они один за другим начали бить в ладоши в такт гитары и кастаньет. Нравились ее танцы и супругам Ивановым, и Глафира Семеновна даже шепнула мужу:
– Вот тебе… На ловца и зверь бежит. Искал испанских танцев, гитары и кастаньет, а они тут как тут. Сами явились.
– Да… но это все не то… – отвечал супруг.
– Отчего не то?
– Да так… Все-таки это не настоящее… Вот кабы эта девочка была годков на десять постарше…
– Ах ты дрянь эдакая! – вспыхнула Глафира Семеновна. – Да что ж ты танцовщицу-то себе в любовницы прочишь, что ли! – И она даже гневно ударила рукой по столу.
– Тише, тише, пожалуйста. На нас уж и так со всех сторон смотрят и смеются, – остановил ее Николай Иванович. – А уж понятное дело, что эти танцы далеко не то, что взрослой женщины. Огонь не тот.
– Да зачем тебе огонь? Танцует девочка, все, что нужно, проделывает – с тебя и довольно. Огонь… Огня захотел. Я знаю, зачем тебе огонь! Вон какие ты глаза делаешь.
– Пожалуйста, уймись, Глашенька… Ну я так сказал… Ну я пошутил насчет огня. Ошибся.
– Ага! Теперь: «ошибся»! Но я знаю тебя, волокиту! Конечно, я мешаю тебе своим присутствием, но если бы ты был без меня…
– Да полно, Глафира Семеновна… К чему эта ревность?
Супруга умолкла и следила за танцем. Девочка уж стояла на одном колене и поводила худеньким станом, щелкая кастаньетами над своей головой. Когда она опять поднялась на ноги, перед ней запрыгал и старик, продолжая бряцать на гитаре. Он подавался корпусом то в одну сторону, то в другую, кружился, выпяливал перед девочкой свой живот, что выходило очень комично. Среди публики послышались одобрения. Раздались сдержанные «viva» и «bravo». Но вот старик перестал плясать и играть, взмахнув в воздухе гитарой. Девочка продолжала плясать без гитары, постукивая только кастаньетами, сделала один круг по двору, подбежала к супругам Ивановым, встала перед Николаем Ивановичем на одно колено и приподняла перед ним подол своей юбки, кивая ему и прося, чтобы ей что-нибудь положили в юбку за ее танцы.
– Вот тебе… Рассчитывайся… – сказала Глафира Семеновна мужу.
– Да надо дать. Только сколько? – спросил он.
– Да дай пезету.
– Мало, я думаю…
– Да ведь это же уличные плясуны, нищие…
– Ну все-таки, хоть две пезеты…
И Николай Иванович кинул в подол юбки девочки две серебряные монеты.
Очевидно, щедрость эта была так велика, что девочка даже вся вспыхнула от радости и глазки ее заиграли. Она бросилась к старику и показала ему две пезеты. Старик, отиравший в это время со лба пот серым бумажным платком, тоже радостно улыбнулся во всю ширину своего рта, низко поклонился супругам и сказал: