– Специальный магазин вееров… Вот куда нужно за веерами приехать, – указала Глафира Семеновна мужу.
– А чем нарочно сюда приезжать, так не лучше ли сейчас заехать? – откликнулся тот. – Церковь-то, в которую нас везет извозчик, успеем еще осмотреть до обеда. Обед в гостинице в семь часов.
– Да, пожалуй, заедем. Кстати и другие магазины посмотрим. Арете!
Глафира Семеновна тронула извозчика зонтиком в спину и указала на магазины. Тот подъехал к тротуару и остановил мула. Супруги вышли.
– Наверное, уж в магазине-то говорят хоть сколько-нибудь по-французски, – сказала супруга.
– Как «веер» по-испански, я могу сейчас справиться. Только ты мне скажи, как «веер» по-французски.
И Николай Иванович вытащил из кармана французско-испанский словарь.
– Оставь. В случае чего я могу указать на веер прямо пальцем. Но я уверена, что здесь говорят по-французски.
Вот и магазин вееров. Кроме вееров, продаются зонтики. В стенных шкапах целый частокол зонтиков всех цветов. За прилавками два приказчика с капулями и в бородках а-ля Генрих IV. От них так и разит пачулей. За кассой дама в черном платье и с красными розами в волосах и на груди – смуглая молодая брюнетка.
– Парле ву франсе, мадам? – обратилась к ней Глафира Семеновна.
Дама удивленно взглянула на нее, покачала отрицательно головой, сморщив губы, и отвечала:
– Но-о-о…
Она ответила это таким тоном, как будто ее спросили не о знании французского языка, а о том, не украла ли она что-нибудь.
С тем же вопросом обратилась Глафира Семеновна и к двум приказчикам-франтам, но и от них получился тот же ответ, что и от дамы-кассирши, и тем же тоном. А один приказчик даже презрительно усмехнулся и отвернулся. Другой тоже отошел в сторону и стал поправлять перед зеркалом булавку в галстуке.
– Каковы одры-то! Совсем невежи! – воскликнул Николай Иванович. – Пойдем, душенька, в другой магазин. Мадрид не клином сошелся. Здесь магазинов с веерами много, – сказал он супруге.
– Постой… Ну их к лешему… – остановила его та. – Я буду говорить по-русски и пояснять руками, что мне надо. Может быть, у испанцев в обычае обижаться, когда их спрашиваешь о французском языке. Кажется, испанцы враждуют с французами.
– А тогда на кой черт они собезьянничали всю свою жизнь с Парижа!
– Покажите веера мне. Веера мне нужно. Эванталь…[305] Вот… – сказала Глафира Семеновна приказчику, поправлявшему перед зеркалом булавку в галстуке, и указала зонтиком на раскрытый веер с изображением на нем боя быков, прикрепленный к шкафу.
– Сси, сеньора, – кивнул ей приказчик уже несколько вежливее и, выдвинув ящик из прилавка, стал доставать оттуда сложенные веера и раскрывать их.
Глафира Семеновна отобрала два веера: один с изображением боя быков, другой – с пляшущими качучу гитанами с тореадорами.
– Почем? Сколько пезетас? Сколько сентимиес? – спросила она и, вынув из кармана серебряную пезету, показала приказчику.
Тот тронул пальцем монету, произнес слово «дос» и показал ей два пальца.
– Хорошо… Эти веера я беру. А теперь покажите получше, – продолжала она, подошла к окну и стала указывать на вывешенные на нем веера с кружевами и золотыми блестками.
Приказчик начал доставать другие веера и развертывать их. Подошел другой приказчик и стал помогать ему. Второй приказчик уж вынул из кармана карандаш, писал на бумаге стоимость вееров, отрывал с написанными цифрами клочки от бумаги и клал эти клочки на веера. Глафира Семеновна читала написанное на клочках и говорила:
– Полторы пезеты… две пезеты… три с половиной. Три с половиной пезеты – ведь это немного дороже рубля, если рассчитать по курсу. Боже мой, как это дешево! Николай Иваныч, да ведь это почти даром. Я возьму штук пять-шесть. Ими можно стену комнаты украсить.
И она отобрала еще шесть вееров.
– Но у вас есть и лучше этих, – продолжала она. – В пять пезет… В пять… в десять. Эти все пойдут на стену и для подарков, а я хочу себе… для себя…
Она растопыривала перед приказчиками пальцы одной руки, прибавила другую руку с растопыренными пальцами, тыкала себя пальцем в грудь.
Из ящиков начали выкладываться на прилавок еще веера. На этот раз веера были уже в коробочках. Веера раскрывали и передавали Глафире Семеновне с ценами их на клочках бумаги. К приказчикам присоединилась уж и кассирша и тоже раскрывала веера. На прилавке образовался целый ворох вееров. Глафира Семеновна отобрала еще вееров штук пять-шесть.
Николай Иванович, в это время смотревший в свой французско-испанский словарь, вдруг воскликнул:
– Нашел, как «веера» по-испански! Веер – абаникос.
– Поздно, милый друг. Я уж выбрала, что мне было нужно. После ужина горчица. Теперь уж только рассчитаться за них, – отвечала супруга.
– Да я бы и раньше отыскал это слово, если бы ты раньше мне сказала, как по-французски веер. А как ты назвала этому приказчику-михрютке веер эванталем – сейчас я и стал искать, как эванталь по-испански.
– Иди… Помогай сосчитаться. Вееров я набрала много. Раз, два, шесть, девять, двенадцать, тринадцать. Тринадцать, впрочем, нехорошее число. Вот еще четырнадцатый веер.
– Душечка! Куда ты эдакую уйму? Ведь ты их в десять лет не измахаешь! – ужаснулся супруг.
– Да ведь дешево. Дешевле пареной репы. Четырнадцать. Раз, два, три.
Глафира Семеновна показала приказчикам сначала одну растопыренную руку, потом другую и, наконец, четыре пальца.
– Четырнадцать я знаю как по-испански. Каторзе… – похвастался супруг. – Каторзе, сеньор… каторзе… А вот как веера по-испански – опять забыл. Тьфу ты пропасть! Вот память-то!
– Брось… Они и так отлично понимают.
Приказчики уж писали счет на веера.
Оказалось, что с Глафиры Семеновны следовало за четырнадцать вееров шестьдесят пезет и двадцать пять сиентимесов.
– Однако… – покачал головой супруг, вынимая маленькие испанские кредитные билеты.
– Что однако? – проговорила Глафира. Семеновна. – И всего-то на каких-нибудь двадцать рублей на наши деньги. Но ты считай то, что я тут для себя купила один такой роскошный веер, что у нас в Петербурге за него за один надо тридцать рублей заплатить.
– Ну-ну… уж ты наговоришь! Сессента пезетас. Получайте шестьдесят пезет.
И он передал кассирше деньги, кивнув ей и пробормотав:
– У, чернобровая ведьма! Видишь, как мы поддержали вашу коммерцию! А как, с какой щетиной ты нас приняла-то, черномазая выдра!
Приказчики завертывали веера, уложили их в большую коробку, обвязали веревкой, и один из них понес коробку в экипаж, сопровождая супругов из магазина.
Подсадив Глафиру Семеновну в коляску, он поклонился супругам и произнес:
– Buenos dias, senora… Buenos dias, cabalero[306].
– Ага! Теперь: сеньора и кабальеро! А давеча как? Прощай, шершавый черт! – проговорил Николай Иванович.
Извозчик щелкнул бичом между ушами мула – и экипаж тронулся.
Около большого магазина с готовым мужским платьем, на дверях которого висели два испанских плаща (capa) на малиновом и фиолетовом подбое, супруги опять остановили экипаж.
– Куплю себе плащ испанский, – сказал Николай Иванович.
– На что тебе? – возразила было Глафира Семеновна. – И здесь-то их никто не носит, а у нас в Петербурге этим плащом только людей пугать.
– Да мало ли на что. Просто как воспоминание. На что тебе четырнадцать вееров?
– Веера для украшения комнаты, для подарков. А в таком плаще пойдешь по Петербургу, так еще в полицию возьмут.
– Ну, летом на даче раз или два пройтиться можно. Все-таки будут знать, что в Испанию ездил.
Они вышли из экипажа. Глафира Семеновна увидала на окне такого же магазина разложенные яркие полосатые одеяла и сказала:
– Вот разве пару одеял купить, так это имеет смысл.
– Какой? Таскать на плече, как здешние нищие таскают? – тоже возразил супруг.
– Зачем на плече таскать? Покрываться ночью.
В магазине готового платья такая же история, как и в магазине вееров.
– Парле ву франсе, месье? – задан был вопрос встретившему супругов приказчику.
Тот молча отрицательно покачал головой и стал закуривать папироску.
– Может статься, шпрехен зи дейч?[307] – спросил Николай Иванович.
Один из приказчиков фыркнул со смеха и отвернулся.
– Эка деревенщина! – сказала Глафира Семеновна. – Вот тебе и Мадрид. А у нас-то в Петербурге в каждом магазине говорят по-французски или по-немецки.
В магазине были два покупателя. После предложения вопросов о языках и они как-то подозрительно уставились глазами на супругов.
– Совсем дикий народ! – прибавил Николай Иванович и указал одному из приказчиков на плащ, прося жестами снять его.
О цене нечего было спрашивать. Она стояла на ярлыке, пришпиленном к плащу. Крупными цифрами было напечатано: «38 pesetas».
Приказчик в испанских бакенбардах, черный как жук, снял плащ и накинул его на Николая Ивановича. Николай Иванович запахнулся, выставив фиолетовый подбой, и стал позировать перед большим зеркалом. Приказчик достал с полки черную фетровую шляпу с широкими полями и подал ее Николаю Ивановичу, сказав:
– Sombrero, cabalero…
– А! Шляпа? Пожалуй, можно и шляпу… – отвечал тот, надел ее себе на голову и, обратясь к жене, прибавил: – Совсем разбойник я. Теперь только бы испанский нож. Как он называется-то? Наваха, что ли? Да я и нож куплю себе.
Супруга только пожала плечами и проговорила:
– Совсем ребенок, а у самого показывается седина в бороде.
– Все-таки я куплю себе. Был в Турции – купил феску, в Испании нужно испанский наряд и нож купить, – сказал муж.
– Да ведь такой плащ и испанцы-то не носят.
Плащ и сомбреро были куплены. Глафира Семеновна купила себе два одеяла. Приказчики все это завернули и понесли в коляску.