Поехали дальше: извозчик уж не оборачивался и не обращал внимание супругов на попадавшиеся по пути общественные здания, хотя их было несколько. Проехали мимо театра с расклеенными на нем афишами, проехали мимо казарм с смотрящими из окон чумазыми солдатами в одних рубахах. Попался по пути рынок. Стояли ослы с перекинутыми через спину корзинами с глиняной посудой. Бабы-торговки продавали эту посуду. Супруги остановились и купили себе глиняный кувшин с узким горлом.
Вот наконец и церковь, к которой вез их извозчик. Церковь стояла не на площади, а слитно с домами. Через узенький переулок от нее находились казармы, и за воротами дежурили солдаты в шляпах с перьями и в синих пелеринах.
Экипаж остановился у паперти. Извозчик сказал седокам, указывая на церковь:
– San Francisco el Grande…[308]
Церковь Святого Франциска когда-то предназначалась, как Пантеон, для погребения знаменитых испанцев. Она принадлежала монахам, но монастырь очень недавно упразднен, монастырские постройки отняты, и в них помещаются солдаты и военная тюрьма.
Звонили к вечерне, когда подъехали супруги. На паперти множество нищих.
Когда супруги начали осматривать резные двери на паперти, к ним подскочил нищий в кожаных сандалиях, с бородой, в которой запутались луковые перья, и усердно стал рассказывать что-то по-испански, тыкая в резные фигуры дверей, причем несколько раз крестился ладонью. Ему дали медную монету, чтоб он отстал, но он не отставал.
– Как от него чесноком и луком несет! – заметила Глафира Семеновна, морщась. – Алле, алле… – махала она ему рукой.
Это увидал сторож в зеленом сюртуке с синим кантом и нашивками на рукавах, оттолкнул нищего ударом в грудь и, показав ему кулак, сам пошел за супругами, бормоча что-то по-испански. Он распахнул перед супругами занавеску и стал приглашать их войти в храм.
Храм, не представляющий собой ничего величественного снаружи, поражал своей роскошью и великолепием внутри. Художественные мраморные изваяния святых, изображения Мадонны на полотнах заставляли останавливаться перед ними подолгу. Сторож трещал без умолку, но что он говорил, супруги, разумеется, не понимали. Живопись на оконных стеклах также была в высшей степени художественна. Храм имел семь алтарей. Перед одним из них шла служба. Служили три священника, окруженные мальчиками в белых и красных стихарях, но молящихся в храме почти совсем не было. Кое-где стояли на коленях женщины с молитвенниками в руках, по большей части старухи. Исповедальные будочки также были пусты. Если сравнить число молящихся в храме с числом нищих на паперти – последних было вдвое больше.
– Вот тебе и хваленая испанская набожность! – пробормотал Николай Иванович. – А ведь сегодня канун воскресенья. Между тем даже в стихах, которые я тебе читал, плакать на исповеди причисляется к блаженству испанки.
Издавна твердят испанки: В кастаньеты…
– Знаю, знаю… Слышала… – перебила его Глафира Семеновна. – Все это ничего не доказывает. Сегодня будни. Вот завтра, в воскресенье, походим по церквам… походим с утра, во время обеден, тогда, я уверена, дело другое будет. Богомольцев будет много. Ну что ж, домой? Ведь уж пора обедать.
– Пожалуй, поедем.
Они направились к выходу. Сторож протянул руку в виде пригоршни.
– Да мы, братец ты мой, все равно не поняли ничего из твоих разговоров. Впрочем, на, возьми себе на лук и чеснок, – сказал ему Николай Иванович и подал мелкую серебряную монету.
Сторож подбросил монетку на ладони и прищелкнул языком, сделав жалкую рожу.
– Мало? Ах ты подлец! Ведь вот если бы рассказывал нам по-русски – дело другое бы было, а то мы ничего не поняли, что ты стрекотал. Ну вот… возьми еще монетку. Та пусть будет тебе на лук, а эта на чеснок. Ведь и от этого до невозможности разит луком и чесноком, – сказал супруг Глафире Семеновне.
– Ужасти! – отвечала та.
Получив вторую монетку, сторож кивнул головой и поблагодарил, сказав:
– Грасиас, кабальеро.
Супруги садились в экипаж. Их окружила толпа нищих и нараспев выпрашивала подаяния. Некоторые из нищих буквально загородили дорогу, став перед мордой мула. Извозчик ругался и гнал нищих, но они не отходили. Николай Иванович прибегнул к хитрости и, вынув несколько медных монет, кинул их на мостовую. Нищие бросились поднимать монеты. Экипаж тронулся.
Извозчик обернулся на ко`злах и, очевидно, спрашивал, куда ехать.
– Домой, домой… – кивала ему Глафира Семеновна. – Как по-испански «домой»? – спросила она мужа.
– Домой! я вот сейчас справлюсь, – отвечал тот и полез в карман за словарем.
– Не надо, не надо! Я думала, что у тебя выписка есть. Пуэрта-дель-Соль! – крикнула она название площади, на которой была их гостиница.
Часы на доме Министерства внутренних дел, стоящем на площади Puerta del Sol, показывали половину седьмого, когда супруги подъехали к гостинице.
– Как раз к обеду приехали, – сказал Николай Иванович, вылезая из коляски. – Посмотрим, чем-то нас здесь накормят. Я ужасно проголодался. Неужели ничего испанистого не подадут?
Он хотел рассчитываться с извозчиком, спрашивал его по-французски, сколько следует за езду, несколько раз повторял слово «комбьян», но извозчик хоть и бормотал в ответ что-то по-испански, понять его было невозможно. Пришлось позвать швейцара. Тот взял у Николая Ивановича из кошелька двенадцать пезет, расплатился за езду и еще возвратил ему полпезеты. Извозчик снял с головы фуражку и поблагодарил с сияющим от удовольствия лицом.
– Да неужели только одиннадцать с половиной пезет за семь часов езды? – удивился Николай Иванович. – Что-нибудь да не так. Мы ездили даже больше семи часов.
– Должно быть, уж так надо. Такая здесь цена, – отвечала супруга.
– Ужасно дешево. Просто даром, – пожал он плечами, подбросил на руке сдачу в виде полупезеты и передал ее обратно извозчику, прибавив: – Возьми пур буар и выпей а-ля рюсс за здоровье русских.
Из экипажа швейцар выгрузил покупки и понес их за супругами.
Вот и подъемная машина. Она подняла супругов в их коридор. В коридоре их встретила черная угреватая пожилая горничная в высокой гребенке и ярко-красной косыночке на шее, передала визитную карточку и долго-долго поясняла что-то по-испански, но что – супруги, разумеется, не поняли.
– Вот тебе и французская гостиница! – пожала плечами Глафира Семеновна. – Ни лакей, ни горничная не говорят по-французски.
Войдя к себе в комнату, Николай Иванович посмотрел на карточку и воскликнул:
– Ба! Да это карточка нашего друга монаха, с которым мы сюда приехали. Стало быть, он был здесь без нас. Вот он написал на ней что-то карандашом… «Бул у Вы с моего млады друг капитен от моря Хуан Мантека, которо хотел я сделать рекомендасион для Вы и Ваша супруга. Капитен Мантека будет на Вас заутра», – прочел он и прибавил: – Стало быть, наш монах Хозе Алварец был не один.
– Ну да… Был с капитаном от моря… то есть с морским капитаном, с флотским, – подтвердила Глафира Семеновна, смотревшая тоже в карточку. – А капитан этот зайдет к нам завтра утром.
– Постой, на обороте еще что-то написано.
Супруг обернул карточку. На обороте стояло:
«Капитен Мантеко есте мой ученик и хотит иметь практик в русский язык».
– Как это приятно, – проговорила Глафира Семеновна. – Капитан, испанский капитан, говорящий по-русски и к тому же молодой. Вот он и будет нашим проводником по Мадриду и все нам покажет. Ну что ж, будем завтра утром ждать.
– Жаль только, что сам падре-то, падре Хозе не обещается к нам завтра зайти, – сказал Николай Иванович. – Добрый и общительный старик.
– Ну его! Обжора и пьяница… – отвечала супруга. – Только и было бы хорошего, что ты с ним напился. И наконец, монах… Ну куда с ним пойдешь? Ни в театр, ни в увеселительный сад… А это молодой моряк, офицер.
В это время в коридоре зазвонил колокольчик. Колокольчик звонил не переставая, и чей-то мужской голос громко кричал: «Комида, комида, кабальерос!»
– Это к обеду звонят. Надо идти… – встрепенулся супруг.
– Переодеваться или не переодеваться к обеду? – задала себе вопрос супруга и тут же прибавила: – Впрочем, для испанцев не стоит.
– Отчего же для испанцев не стоит?
– Да уж какой это народ, если их лакеи тут же за обедом с грязных тарелок соус салфетками стирают и подают их посетителям как чистые. Помнишь, на станции?
Глафира Семеновна припудрила лицо перед зеркалом и сказала мужу:
– Ну, пойдем обедать. Я готова.
Супруги отправились.
Обеденный зал был этажом ниже. В каретку подъемной машины они не садились и спустились по лестнице. Зал был, однако, сверх ожидания, нарядный, светлый. Большой длинный стол посредине и маленькие столы по стене были покрыты чистым бельем и хорошо сервированы. Было много всякой стеклянной посуды у приборов, и у каждого прибора стояло по графину с водой и по бутылке с вином. Обеденная публика особенным нарядом не отличалась. Платья на женщинах были самые простые, так что Глафира Семеновна являлась наряднее всех дам. Мужчины были даже в серых пиджаках. Фрака – ни одного. Только англичанин, выехавший с супругами из Биаррица, был в смокинге, но в красном галстуке и серых брюках. Прислуга служила у стола во фраках, но эти фраки сидели на ней, как на наших факельщиках похоронных процессий, переряженных в большинстве случаев из солдат. Суетившийся у стола старший официант, или тафельдекер, хоть и был, на европейский манер, с карандашом за ухом, но имел обезьянье лицо и обезьяньи бакенбарды при совершенно синем подбородке и синей верхней губе. Для довершения сходства с обезьяной из белых воротничков его сорочки торчала темно-коричневая шея, поросшая густыми волосами.
Начался обед. Николай Иванович налил себе стакан вина, хлебнул, поморщился и отодвинул его.
– Что это у них за вино такое! Пахнет не то москательной лавкой, не то аптекой, а на вкус даже деревянным маслом отзывает.