Первое, к чему капитан подвел супругов, были столы удивительной по своей тонкой работе каменной мозаики. Капитан умилялся на каждую деталь, показывая их. Глафира Семеновна, подражая ему, охала и восклицала:
– Ах, как это прелестно! Ведь это все из камешков выпилено и вставлено. Николай, смотри.
Но тот позевывал и отвечал:
– Я, матушка, ужасно пить хочу. После хереса это, что ли? Капитан, а здесь нет буфета, чтобы выпить что-нибудь? – обратился он к их проводнику.
– Какой же здесь может быть буфет! Ну чего ты бредишь! – отвечала супруга. – Ведь это же картинная галерея, все равно что наш Эрмитаж в Петербурге. А разве у нас в Эрмитаже есть буфет!
– Однако вот люди сидят, едят и пьют. Вот какой-то франтик винцо попивает даже прямо из горлышка бутылки!
– Так ведь это они с собой принесли. Они здесь работают, списывают.
– А у публики аппетит раздражают.
Начались картины.
– Рубенс! – воскликнул капитан, указывая на большую картину.
Николай Иванович поднял голову. Перед ним было изображение Георгия Победоносца, поражающего дракона. Он прищурился, посмотрел на картину в кулак и произнес:
– Так вот какие Рубенсы-то бывают! Что же, разве для знатока… А то, откровенно сказать, ни красы, ни радости. Просто старая картина.
– Да, стара, очень стара картина, но вы посмотрите, какой экспресион! – кивал на картину капитан.
– Я вижу, вижу, Иван Мартыныч. А только о Рубенсе я больше иначе воображал, потому разговор уж очень большой о нем.
Глафира Семеновна подошла к мужу и шепнула:
– Брось. Что ты перед капитаном серое-то невежество разыгрываешь! Все на Рубенса восторгаются, а ты Бог знает какие слова говоришь.
– Что ж, я это чувствую… – отвечал супруг. – Я говорю только, что очень старые картины. Старая, но хорошая, хорошая, – поправился он.
– Рубенс жил в шестнадцатый сьекль… – сообщил капитан.
– Боже мой, как давно! В шестнадцатом столетии! – проговорила Глафира Семеновна. – Надо тоже удивляться и тому, как могла так сохраниться картина с того времени.
Далее шли два портрета Тинторе〈тто〉, большая картина Рибалта – святой Иоанн и святой Матфей, картина Жоанеса, изображающая Аарона.
– Удивительно, удивительно, как все сохранилось! – повторяла Глафира Семеновна.
– Шестнадцати сто-ле-ти… – рассказывал капитан. – Но есть и пятнадцати столети. Это Тициан… Он жил в Венеция в пятнадцати столети… четыресто лет.
– В сухом месте картины стояли, ну и сохранились, – рассуждал Николай Иванович. – Удивительного тут ничего нет. А вынеси-ка их на чердак или в подвал, ну и кончено…
Перед портретами королев Бурбонского дома он, однако, удивлялся костюмам того времени, указывал жене и говорил:
– А ведь платья-то дамские теперь уж, стало быть, на старинный фасон начали шить. Вон какие стоячие воротники тогда были, и теперь стоячие пошли. И буфы на рукавах, стало быть, старомодный фасон. Вон какие буфы! А ведь это, поди, тоже шестнадцатого века. Капитан! Из которого это столетия? – обратился он к капитану, указывая на портрет.
– Пятнадцати… Это Тициан… – был ответ со стороны капитана. – Поль Веронез! – воскликнул он вдруг восторженно и улыбаясь.
Начался ряд женских портретов Поля Веронеза. Далее капитан остановил внимание супругов на картине того же мастера «Венера и Адонис».
Прошли мимо целого ряда картин испанской школы. Капитан умилялся перед потемневшим «Прометеем» Хозе Рибера, несколько раз переменял места, указывал Глафире Семеновне на достоинства картины, сбивался с русского языка на испанский и говорил без конца, забывая, что она не понимает его речи. Но она, желая угодить капитану и чтобы не показаться невежественной, делала вид, что понимает его речь, и восклицала:
– Ах, какая прелесть! Ах, как это живо!
– Чего тут прелесть! Краски вылиняли, закопчено, а она: «прелесть»! – проговорил Николай Иванович, зевая.
– Веласкес де Сильва! – торжественно поднял руку капитан перед портретом короля Филиппа Четвертого. – Вы посмотрит, мадам, какой экспрессия!
– Да-да-да… – шептала Глафира Семеновна.
– Хозе Леонардо! – остановился капитан перед военной картиной этого художника и даже схватил Глафиру Семеновну за руку повыше кисти.
– Восторг! – прошептала та, закатывая глазки.
Но муж ее уже окончательно скучал, торопил спутников и говорил:
– Не застаивайтесь, не застаивайтесь… хорошенького понемножку.
Когда же начались картины Мурильо, то он на них уж и не смотрел, а стал наблюдать за работой какой-то молоденькой копировальщицы в кокетливо надетой красной испанской фуражечке, пришпиленной к косе бронзовой шпагой.
Начались картины итальянской школы. Капитан начал читать Глафире Семеновне чуть не лекцию об этой школе.
– Итальянска схола имеет много делени, мадам Иванов, – говорил он, заглядывая в каталог. – Схола от Венеция, схола от Флоренца, схола от Болонья, схола от Неаполи, схола от Парма и схола от Ром.
– Про какой такой ром вы ей рассказываете, капитан? – подвернулся к ним Николай Иванович. – Разве ром – испанское вино? Ведь ром, кажется, ямайский. Ямайка…
– Чего ты суешься? Чего ты ввязываешься в разговор, не узнав, в чем дело! – накинулась на мужа Глафира Семеновна. – Разве у нас о вине речь! Только конфузишь меня перед капитаном.
– Однако я слышал, что капитан в разговоре про ром упомянул.
– Капитан ошибся! Нужно было сказать по-русски «Рим», а он сказал по-французски «Ром».
– Да-да-да. Рим-то ведь по-французски Ромом называется. Стало быть, я правильно слышал слово «ром». Ну, пардон, что не в точку…
Пошли картины Тициана, Леонарда ди Винчи.
– Рафаэль Санцио! – воскликнул капитан.
– Да-да… Рафаэль… Я много слышала… – подхватила Глафира Семеновна, смотря больше на самого капитана, чем на картины.
К двум картинам Рафаэля «Святое семейство» и подойти близко было невозможно. Их загораживали целые городки художников-копировальщиков с их мольбертами, табуретами, ящиками красок. Как пики, мелькали муштабели, как военные щиты, выставлялись палитры. Приходилось или протискиваться между художниками, или смотреть на картины издали. Николай Иванович взглянул на одну из картин «Святое семейство» и сказал:
– Картина знакомая. Я ее сколько раз у нас в Петербурге видел.
– Да ведь то в снимках, в копиях, а это настоящая, оригинал.
– Краски полиняли, – проговорил супруг, чтоб что-нибудь сказать.
Капитан стоял около Глафиры Семеновны и, любуясь картиной, разъяснял:
– Нет цена на эта картина… Никакие деньги… Ни за каки деньги сделать оценка невозможно. Нет цена…
– Понимаю, понимаю. Конечно же, это драгоценность.
Николай Иванович подошел к жене, подмигнул ей и произнес:
– Не довольно ли? Не пора ли на воздушок?
– Как пора! Надо все осмотреть! Все-все, – возвысила она голос и умильно взглянула на капитана, как бы ожидая от него одобрения своим словам.
– Нет, я к тому, что ведь остальное можно осмотреть и завтра, а теперь лучше в какой-нибудь капернаум прокатиться перед обедом.
– Нет-нет! Мы должны осмотреть все. Не правда ли, капитан?
Тот пожал плечами.
– Ну, тогда вы смотрите, что вам интересно, а я присяду и отдохну, – сказал Николай Иванович и опустился на триповый диван.
Кончилась картинами Луки Жиордана итальянская школа, и начались голландская с Рембрандтом и, наконец, фламандская. Пошли картины Рубенса, Ван Дика. Капитан, оставшись один с Глафирой Семеновной, бросил на нее свой томный взгляд и прошептал:
– Ваш муж, господин Иванов, есть большой прозаик.
– Да… Он немножко того… Он философ… Нет, не то… Как бы вам сказать… Он, он… Он материалист – вот что он.
– Сси, сси… Материалист, прозаик… Но ви… ви, мадам Иванов…
– У нас характеры разные… Мы часто не сходимся характерами.
– Ви другой женщина, мадам.
Капитан бросил на нее второй томный взгляд. Она вспыхнула и отвечала:
– Я люблю поэзию, я люблю художества.
– Сси… сси… сеньора. Ви имеете много сентимент, много… Как это?..
– Вы хотите сказать: чувств. Я женщина, а он мужчина.
– Чувств, чувств… Сси, сеньора. Много, много чувств!..
Капитан схватил ее за руку и крепко пожал ее руку. Она уже пылала, как маков цвет, и говорила:
– Полноте, полноте… Что вы!
– Я лублу такой дам… Но ваш муж…
– Мой муж хороший человек, но он именно прозаик и бывает иногда грубоват, – начала выгораживать Глафира Семеновна мужа, а сама думала: «Нет сомнения, что капитан начинает ухаживать за мною. Но неужели я могу нравиться ему… с этой несчастной укушенной губой?»
Шли Рембрандты, Ван Дики, Теньеры… Но Глафира Семеновна хоть и смотрела на произведения их кистей, но мало что видела… Она думала о капитане, о своей губе. Мысли путались.
«Впрочем, что ж губа? Губа ведь это временно… – мелькало у ней в голове. – Завтра опухоль будет меньше, а послезавтра и совсем исчезнет. Капитан все это очень хорошо понимает. Он бывал в Японии, в Китае. Но какой прекрасный человек! Какой у него нежный голос… А глаза, глаза… Прямо, можно сказать, огненные… И брюнет, брюнет, как вороново крыло!»
Она прикрыла свою губу носовым платком и с восторгом посмотрела на капитана.
«Прелесть, что за мужчина!» – сказала она себе мысленно и тяжело вздохнула.
Вздохнул и капитан. Фламандская школа кончилась. Начались картины старинных немецких художников и французских.
– Немецки схола, а там французски… – сказал капитан.
– Слишком много впечатлений, слишком, – говорила Глафира Семеновна. – Я устала, и многое у меня как-то мелькает… – Она сделала жест перед глазами.
– Там еще скульптюр… – произнес капитан, указывая в пространство.
– Нет, скульптуры уж можно посмотреть завтра, а теперь осмотрим наскоро картины и поедем куда-нибудь в другое место. Видите, какой у меня муж! Ему скучно.
– О, муж! Ваш муж… – Капитан покачал головой.
Они осмотрели наскоро картины и подошли к Николаю Ивановичу. Тот сидел на диване с открытым ртом и посапывал. Он спал.