– В константинопольского кафешантаны все места одного сорта.
– Но неужели у вас нет настоящего большего театра? Оперы, например, драмы.
– Теперь нет. Приезжала маленького итальянского опера, но теперь уехала, приезжала труппа французского актеров, а теперь она в Адрианополе.
– Да нам не нужно итальянского и французского. Вы нам турецкий театр покажите. Чтобы на турецком языке играли.
– На турецкого языка?
Нюренберг задумался, но тотчас же ударил себе рукой по лбу и сказал:
– Есть на турецкого языка. Французского оперетка на турецкого язык.
– Вот-вот… Такой театр нам и давайте. Нет ли еще драмы турецкой какой-нибудь позабористее, но чтобы играли турки и турчанки.
– Турецкого оперетка есть, но играют ее, и хоть на турецкого языке, армянского, греческого и еврейского мужчины и дамы.
– А отчего же не турки и турчанки?
– Пхе… Как возможно! А шейх-уль-ислам? Он такого трепку задаст, что беда!..
– Ну, так добудьте нам билеты в турецкую оперетку с армянами и греками.
Нюренберг поклонился и ушел. Появилась горничная и объявила, что подать кофе теперь нельзя, потому что повара все заняты приготовлением обеда, а гарсоны накрывают в столовой на стол.
– Кофе с молоком и хлебом у нас в гостинице можно получить только от семи часов утра до одиннадцати, – сказала она, разумеется, по-французски.
– Подлецы! Вот вам и европейский ресторан! – сердито проговорила Глафира Семеновна, развернула сыр и булки, купленные ей Нюренбергом по пути в гостиницу, и жадно принялась закусывать.
В шесть часов в коридоре раздался пронзительный звонок. Супруги, лежавшие в дезабилье – один на диване, другая на кровати и отдыхавшие, всполошились.
– Что такое? Уж не к обеду ли? – вскочила Глафира Семеновна. – А я еще и не одета.
– Как же, душечка, к обеду. Давеча обер-кельнер явственно сказал, что обед в восемь часов, – отвечал Николай Иванович.
Звонок повторился с большею силой.
– Так спроси. Накинь пиджак, выйди в коридор и спроси, – продолжала Глафира Семеновна. – Очень уж трезвонят пронзительно. Не пожар ли?
Николай Иванович вышел в коридор. К нему тотчас же подскочила горничная.
– Кескесе? – спрашивал он ее. – Звонят. Пуркуа?[136]
И он сделал рукой жест, показывая, что звонят.
Горничная, лукаво улыбаясь, стала объяснять по-французски, что звонят это к чаю, который теперь будут давать в салоне и в кабине де лектюр[137]. Николай Иванович понял только слово «те», то есть чай.
– Какой те? Коман?[138] – недоумевал он, но из недоумения его вывел Нюренберг, который явился с купленными на спектакль билетами и подошел к ним.
Он объяснил, что здесь в гостинице за два часа до обеда всегда подают по английскому обычаю чай в гостиных и при этом постояльцы-англичане принимают пришедших к ним с визитами гостей.
– Какой чай? Это по-английски в маленьких чашечках, сваренный как вакса и с бисквитами? – спросил Николай Иванович.
Нюренберг кивнул головой и прибавил:
– Самого лучшего английского общество бывает.
– Черт с ним, с лучшим английским обществом! Ах, шуты гороховые! Из-за чашки чаю так трезвонить! А мы-то переполошились! Думали, не загорелось ли что.
Нюренберг вручил билеты и сказал:
– В девять часов начало. Самого лучшего оперетка идет – «Маскотт». Около девяти часов я буду к вашего услугам, – поклонился он.
– С экипажем?
– Это два шага… Как раз рядом с нашего гостиница, в городском саду.
– Ах, это где такое множество собак лежит? Знаю.
– Вот-вот… Балкон вашего комната даже выходит в сад, так зачем экипаж? Мы можем и пешком дойти. Экипаж после девяти часов стоит три франка за курс. О, Нюренберг умеет соблюдать экономи своего клиентов! – похвастался он и ретировался, прибавив: – В девять часов начало, но можете и опоздать на полчаса, так как турецкого представления всегда опаздывают.
Николай Иванович хотел уже юркнуть к себе в номер, но перед ним, как из земли, вырос их спутник по вагону, англичанин. Оказалось, что дверь его комнаты приходилась наискосок от комнаты супругов. Он был во фраке, в белом галстухе, в белом атласном жилете и с розой в петлице.
– Те… Алон, монсье, прандр дю те…[139] – приглашал он Николая Ивановича, улыбаясь и при этом скаля длинные зубы.
– Нон, брат, мерси. Ну тебя в болота! Мы этого вашего английского декогта не любим. Мерси.
Англичанин вынул из кармана завернутый в бумагу старинный медный старообрядческий крест и показал свое археологическое приобретение Николаю Ивановичу.
– Вьель шоз… Е сельман карант франк[140], – похвастался он.
– Наш русский, – кивнул ему Николай Иванович. – У нас такие кресты называются олонецкими. Ну, о ревуар, монсье, – прибавил он и направился в свой номер, где и сообщил жене о причине звонка.
– Ведь вот английским жильцам угождают, чай им по-английски подают, – проговорил он, снова укладываясь с папироской на диван. – А нет того, чтобы русским постояльцам угодить и подать хоть в тот же салон русский самоварчик да по-русски чайку-то изобразить, с медком, благо теперь пост.
В семь часов в коридоре опять звонок. Опять выскочил в коридор Николай Иванович, чтобы узнать, к чему теперь звонят, и опять наткнулся на горничную, которая сообщила ему, что это первый звонок к обеду, и вместе с ним вошла в комнату и стала предлагать Глафире Семеновне помочь одеваться.
– Нет-нет! Мерси… Я сама… – замахала руками Глафира Семеновна.
– Букет цветов для мадам не надо ли или хорошую розу? – спрашивала она.
– Пуркуа? Нон, нон.
– А для господина розу?
– Вот еще что выдумала! Нон, нон, мерси. Для тебя розу к обеду предлагает, – сообщила Глафира Семеновна мужу.
Тот только улыбнулся и отвечал горничной по-русски:
– С водкой Смирнова № 21 мы привыкли, душечка, обедать, а не с розами.
Горничная удалилась недоумевающая и недовольная.
Стук в дверь. Появился старик-турок в феске и в переднике, тот самый, который приходил давеча утром и с которым Николай Иванович упражнялся в разговоре по-турецки. На поясе его висели, поверх передника, две сапожные щетки на веревке.
– Кейфиниз эйи ми дир[141], – приветствовал он Николая Ивановича, приложа руку ко лбу, и, продолжая бормотать по-турецки, указывал ему на его сапоги.
– Сапоги, друг, почистить пришел? Не надо, не надо. Спасибо… Шюкюр… Чисты у меня сапоги…
Старик-турок, однако, не захотел уйти ни с чем, он сдвинул свои брови, подскочил к сидевшему на стуле и курившему папиросу Николаю Ивановичу, присел около его ног и, поплевав на щетку, принялся начищать ему сапоги.
– Вот неотвязчивый-то! Ну чисть, чисть… – улыбнулся Николай Иванович и уж протянул ему и второй сапог. – Однако ты, Глаша, в развращенном-то виде не сиди, а одевайся и приготовляйся к обеду. Теперь уж скоро.
– Да что ж мне особенно-то приготовляться! Корсет надеть да лиф – вот и все. В этом же платье я и к обеду пойду, – отвечала Глафира Семеновна и, не стесняясь перед стариком-турком, сбросила с плеч платок и начала надевать корсет.
В коридоре давали второй звонок к обеду. Старик-турок начистил Николаю Ивановичу сапоги и с словом «адье» удалился из комнаты.
– Надеть разве мне белый жилет? – спросил жену Николай Иванович. – Здесь, очевидно, к табльдоту-то выходят во всем параде. Давеча наш англичанин во фраке отправился.
– Да надень. И для театра после обеда будет хорошо, – отвечала супруга и стала гофрировать себе шпилькой волосы на лбу для челки.
– Надень бриллиантовую брошку, серьги и браслетку. Утри нос здешним-то англичанкам, – сказал ей супруг.
– Непременно.
А в коридоре гремел уже третий звонок к обеду.
Вошли супруги в столовую гостиницы и остановились в удивлении. Столовый зал, залитый огнями от спускавшихся с потолка керосиновых ламп и стоявших на столах канделябр, был наполнен изящно одетыми дамами и кавалерами, нарядившимися точно на бал. Мужчины были все во фраках, а дамы в платьях декольте, в перчатках и с веерами. Почти у всех дам на груди или в руках были живые цветы… у кого розы, у кого фиалки, у кого ландыши с резедой. Большинство мужчин также имело по цветку в петличке фраков. Исключение в костюмах представляли только красивый полный усач в феске и черном сюртуке, застегнутом на все пуговицы, и супруги Ивановы. Николай Иванович был даже в светло-серой пиджачной парочке и белом жилете. Общество бродило между множеством небольших столиков, прекрасно сервированных и расставленных по залу. Столы были накрыты на пять персон, на четыре, на три и на две и переполнены самой разнообразной посудой для питья и еды. Французская и преимущественно английская речь так и звенела. При входе супругов все взоры устремились на них, и фрачники начали шептаться с своими дамами и кивать по направлению супругов. Николаю Ивановичу сделалось неловко. Он не знал, куда деть руки.
– Фу, что это они вырядились, как на бал во дворец! – проговорил он жене.
– Да ведь в больших заграничных гостиницах почти всегда так, – отвечала та. – Помнишь, мы обедали в Гранд-отель в Париже…
– Ну что ты… Были фраки и бальные дамы, но куда меньше. А здесь ведь поголовно.
– В Ницце в «Космополитен», в Неаполе. Англичане это любят.
– Все-таки там куда меньше. А ведь в Неаполе-то мы жили в самой распроанглийской гостинице. Ужасно стеснительно! Не люблю я этого. Выставка какая-то.
– Да и я не люблю, – отвечала Глафира Семеновна. – Только я не понимаю, отчего ты не надел черной визитки? Ведь уж по здешним лакеям на манер лордов можно было догадаться, что здесь за табльдотом парад.