латах и куртках, продающие с ларьков сласти, стеклянную и фарфоровую посуду, самые разнообразные четки, тюлевые покрышки для лиц турецких женщин, пестрые турецкие пояса и целые груды апельсинов.
– Вот она Баязид-мечеть, – сказал с козел Нюренберг, оборачиваясь к супругам.
– Батюшки! Да тут целая ярмарка. Точь-в-точь как в наших глухих монастырях во время храмового праздника, – сказал Николай Иванович и спросил проводника: – Всегда здесь торгуют?
– Каждый день. Это доход здешнего попы. В караван-сарай въезжать на лошадях нельзя. Мы должны здесь слезть.
Кучер остановил лошадей, супруги вышли из коляски и между рядами торговцев направились в ворота. Крик поднялся страшный. Каждый торговец совал им свой товар и кричал во всю ширину глотки, размахивая руками, а один черномазый турок с повязанной по лбу русским полотенцем феской, концы которого, вышитые красными петухами, свесились ему на плечо, даже схватил Николая Ивановича за рукав, так что Николай Иванович насилу от него вырвался. Супруги были уже у самых ворот, как вдруг от одного из ларьков с посудой раздался русский выкрик:
– Господин московский купец! Поддержите коммерцию!
Супруги вытаращили глаза и остановились. Кричал рыжебородый халатник в большой белой чалме, перевитой с узеньким куском зеленой материи.
– Купите, вашего сиятельство, что-нибудь для своей барыни, – продолжал он очень чисто по-русски и через ларек с посудой протягивал им с чем-то пакетики. – Вот чай есть московский, настоящее казанское яичное мыло есть.
– Князь? – вырвалось у Николая Ивановича восклицание.
– Так точно-с… Ваш казанский… Будьте здоровы, а нам поддержите коммерцию.
– Татарин? – все еще недоумевая, спрашивал его Николай Иванович.
– Вот-вот… Ваш земляк. Купите что-нибудь, ваша светлость.
– Глаша! В Константинополе около мечети соотечественник явился! – обратился к жене Николай Иванович. – Надо у него купить что-нибудь на память. В Константинополе наш русский татарин! И смотри, как чисто говорит по-русски!
– С малолетства на Хитровом рынке торговал, ваше степенство, так как же мне по-русски не говорить!
– Удивлен! Поражен! – покачал головой Николай Иванович и улыбался.
– Здесь их много беглого из России, – шепнул ему Нюренберг.
Глафира Семеновна стояла уже около ларька и рассматривала посуду.
– Вот разве полдюжины этих кофейных чашечек с турецкими надписями купить, – говорила она мужу, показывая миниатюрную чашечку. – Турецкие это? – спросила она татарина.
– Турецкие, турецкие, мадам. Бери смело. Тут счастье на чашке написано.
– Почем?
– Всего по двугривенному. Зачем с земляков запрашивать! Три пиастра за чашку дадите – спасибо скажем.
Николай Иванович вытащил золотой, рассчитывался за чашки и спрашивал татарина:
– Почему вы узнали, что мы русские?
– А шапка-то русская на голове. Да и весь вид русский… Совсем московский вид.
– А вот мы из Петербурга, а не из Москвы. Давно здесь в Константинополе?
– Да уж лет пять будет.
– А отчего из России уехал?
– Да уж очень народ там прижимист стал. Трудно торговать стало. Вот-с, пожалуйте сдачу с вашего золотого. На пиастры да на пары-то привыкли ли считать? – задал вопрос татарин и, когда супруги направились в ворота мечети, крикнул им: – Счастливо оставаться, господа!
За каменной оградой, составляющей из себя навес с каменным полом и несколькими спокойно текущими из стены фонтанчиками, было еще более торговцев. Пестрота одежд была изумительная. Все кричали и махали руками. Здесь уже продавали, кроме сластей и посуды, и ярославские красные скатерти с вытканными изречениями: «Не красна изба углами, а красна пирогами», «Хлеб соль ешь, а правду режь». Скатерти и салфетки висели над лавками и развевались в воздухе, как знамена. Между ларьками бродили, ведя за руки ребят, турчанки в пестрых фереджи (нечто вроде капота мешком, без талии) и в вуалях. Ребятишки держали в кулаках засахаренные фрукты, рахат-лукум, халву, откусывали от кусков и мазали ими губы, нос и щеки. А среди торговцев и покупателей бродили тысячи голубей, выскакивая из-под людских ног. Еще большие тысячи голубей сидели и ворковали на карнизах навесов, составляющих галерею караван-сарая, ожидая подачек в виде раскрошенного хлеба от добровольных дателей.
– Здешние голуби кормятся на счет султана. От дворцового управления отпускается очень много мешков овса смотрителю мечети, но, должно быть, очень немного попадает здешнего голубям, – рассказывал супругам Нюренберг. – Вы посмотрите, какого они голодного звери. Протяните вашего рука – и они тотчас сядут на руку, думая, что вы даете им маленького крошка. Два раза в день выходит смотритель к голубям и выносит маленького ящик с овсом, а получает для этого дела целого мешок овса. Только от публики они и питаются, а то улетели бы. Протяните рука, мадам, протяните.
– Зачем же я буду их обманывать? Вы мне лучше купите булку, и я с крошками им протяну, – сказала Глафира Семеновна.
Нюренберг сбегал за хлебом. Глафира Семеновна раскрошила его, раскидала, протянула руку с крошками, и целое громадное стадо голубей слетело с карнизов и окружило ее. Они садились к ней на руки, на плечи, на голову.
– Видите, как они голодны, – указывал на голубей Нюренберг. – Но за то смотритель, турецкого поп – о, какого он сытого и толстого человек!
– Ну что ж, больше нечего здесь смотреть? – спрашивал его Николай Иванович.
– Нечего, нечего, эфендим. Извольте выходить за ворота. Сейчас поедем в знаменитого Айя-Софию.
Супруги вышли за ворота. Чалма из-за ларька с посудой кричала им:
– Прощайте, ваше сиятельство! Вернетесь в Русскую землю, так кланяйтесь там нашим казанским и касимовским землякам.
При этом татарин приветливо улыбался и по-турецки кланялся, прикладывая ладонь руки ко лбу.
– А вот и знаменитого Айя-София! – проговорил с козел Нюренберг, когда экипаж супругов Ивановых вынырнул из узенького переулка на площадь.
Ивановы взглянули и увидели перед собой что-то колоссальное, с плоским византийским, придавленным куполом и окруженное самыми разнообразными, облупившимися каменными пристройками, которые сидели на нем, как громадные бородавки. К этим пристройкам, прижимаясь, ютились другие, более мелкие пристройки. В облупленных местах виднелся красный кирпич, и сам уже начинающий осыпаться. А из мелких пристроек выставились и уперлись в небо четыре остроконечные круглые минарета, как бы сторожащие всю эту массу прижавшихся друг к другу построек. На первый взгляд представлялась какая-то бесформенная каменная громада, даже и не похожая на храм. Виднелась далеко не презентабельная решетка, окружающая все здания и пристройки.
– Это-то знаменитая София? – вырвалось у Глафиры Семеновны. – Не нахожу в ней ничего особенного. Чего же кричат-то так об ней? София, София…
– О, мадам, она испорчена пристройками, – отвечал Нюренберг. – Кто-кто из султанов не прикладывал сюда своего рука! Один – фонтан выстроил, другого – минареты пристроил, третьего – прилепил маленького киоск, четвертого – тоже… Все, все хотели быть строители. Вот эти облупившегося стены, что вы видите, были пристроены, чтобы мечеть не упала. Показалось при какого-то султана, что она должна упасть, ну и выстроили глупого подпорки. Но посмотрите Айя-София внутри! Ах! Одного американского архитектор упал в обморок, когда вошел в Айя-София. Да-с… Упал в обморок, а потом сошел с ума. Ну да вы сейчас увидите.
– Николай Иванович, как твое впечатление? – обратилась Глафира Семеновна к мужу.
– Да действительно, как будто того… Не то на город с реки смотришь, не то… Но отчего на куполе луны нет? Я где-то читал или слышал, что турки, как взяли Константинополь, сейчас же крест заменили луной, а тут ни креста, ни луны, а только один шпиль. Да… Софию я себе совсем иначе воображал!
– А вот сейчас внутри вы ее увидите. Увидите и, как каменного статуя, остановитесь, – проговорил Нюренберг. – Войдем мы в нее с бокового вход. Главного вход заперт, – прибавил он.
Лошади свернули опять в какой-то переулок с убийственной мостовой и ветхими, убогими домишками и остановились около ворот в полуразрушенной ограде. От ворот ко входу в храм вела покатая дорожка, вымощенная растрескавшимися и осевшими плитами. Супруги вышли из экипажа. К ним подскочил старик в оборванной куртке и замасленной феске, продающий в корзинке вареную кукурузу и четки, и стал предлагать купить эти четки, моргая красными воспаленными глазами и кланяясь. Сидели двое нищих, поджав под себя ноги, темнолицые, морщинистые, в чалмах из тряпиц, протягивали медные чашечки и тоже кланялись, прикладывая руки ко лбу. Один был слепой, с страшными бельмами, другой без руки по локоть. Нищие были настолько жалки, что Глафира Семеновна остановилась и подала им по серебряному пиастру. Николай Иванович купил у старика пару четок и надел их на руку.
– Как настоящие правоверные войдем… с четками… – сказал он жене.
Вот и вход, завешанный кожаной занавеской. Супруги проникли в притвор, и на них пахнуло холодом подвала. На каменных плитах стояли целые ряды соломенных туфель без задков, а около них с небольшим деревянным ларчиком сидел на ковре старик с седой бородой, в белой чалме с зеленой прослойкой и в халате. Тут же вертелся черномазый мальчик в феске. Нюренберг снял с себя резиновые калоши, предложил то же сделать Глафире Семеновне и сдал их мальчику. Так как Николай Иванович был без калош, то ему мальчик подвинул туфли.
– Извольте, ефендим, надевать знаменитого турецкого башмаки и ходить в них, – улыбнулся ему Нюренберг. – Этого закон шейх-уль-ислам требует. Сами виноваты, что не надели своего калоши, и теперь вам снять нечего. А вот мы с вашего барыня без туфель пойдем.
Седобородый старик открыл уже шкатулку, вынул оттуда книжечку и вырвал из нее билет. Нюренберг заговорил с ним по-турецки и подал ему золотую монету. Старику следовало получить за билет серебряный меджидие, и он стал сдавать сдачи с золотого, вытаскивал серебряные и медные деньги из шкатулки, раскладывал их на ладони, считал и наконец подал Нюренбергу. Сдачу принялся считать Нюренберг и недосчитался чего-то. Опять медные и серебряные деньги перешли к старику. Тот сосчитал их, прибавил монетку и возвратил Нюренбергу. Нюренберг опять сосчитал и потребовал еще. Старик не давал. Завязался спор. Начали переругиваться. Старик считал уже что-то по пальцам.