– Ты хитер. Ты три раза меня надул. Может быть, и четвертый раз надуешь. Бесстыдник! Напали на беззащитную женщину, надули ее пароходом и неизвестно куда силой везете.
– По Босфору, мадам-барыня, везем, по Босфору, чтобы турецкого житье тебе показать, дюша мой, – откликнулся армянин и прибавил: – Гляди, какой вид хороши! Тут и гора, тут и кипарис, тут и баран, тут и малчик, тут и кабак, тут и собака. Все есть. А вот и турецки ялис. Ялис – это дачи, куда летом из Константинополь богатого люди едут.
Пароход пристал к пристани Кандилли. На крутом берегу высились один над другим хорошенькие маленькие пестрые домики, утопающие в белом и розовом цвете вишневых кустов и миндальных деревьев.
У пристани на пароходе переменились пассажиры: одни вошли, другие вышли. На палубе появилась турчанка под густой вуалью. Она окинула палубу взором, увидала Глафиру Семеновну и тотчас поместилась рядом с ней на скамейке.
– Глаша! Поговори с ней. Может быть, она по-французски умеет, – опять сказал супруге Николай Иванович.
– Можешь сам разговаривать, сколько влезет! – был ответ.
– Мне неудобно. Тут турки на палубе.
Однако Николай Иванович, куривший папиросу за папиросой, мало-помалу приблизился к турчанке, постоял немного, потом приподнял шапку и, указывая на свою папиросу, спросил:
– Ву пермете, мадам?
– О, же ву зан при, монсье[163], – откликнулась турчанка, к немалому удивлению всех.
– Мерси, – еще раз поклонился ей Николай Иванович и покачнулся на хмельных ногах.
– Пьяная морда! – бросила мужу приветствие Глафира Семеновна.
– А вот хоть и пьяная, а все-таки с турчанкой поговорил, а ты нет! – похвастался муж. – Поговорил… И сегодня же вечером напишу Василью Кузьмичу письмо, что так, мол, и так, с настоящей турчанкой из гарема разговаривал. Бом се агреабль… ле мезон…[164] – снова обратился он к турчанке, похвалив вид, открывающийся на берегу.
Но вдруг с противоположного конца палубы послышался гортанный выкрик. Кричал какой-то старик-турок в феске, чистивший себе апельсин. Слова его относились к турчанке, и по выкрику их и лицу турка можно было сообразить, что это не ласковые слова, а слова выговора. Турчанка тотчас же сконфузилась и отвернулась от Николая Ивановича. Карапет тотчас же подскочил к Николаю Ивановичу и сказал ему:
– Ага! Попался, дюша мой! Вот и тебе досталось, и турецкого даме досталось.
Тот опешил:
– Да разве он это мне?
– И тебе обругал, и ей обругал, дюша мой, эфендим.
– За что?
– Ты не смей с турецкого дама разговаривать, а она не смей отвечать. Вот теперь и съел турецкого гостинцы.
– А как бы я рада была, если бы этот старик-турок тебя побил! – проговорила Глафира Семеновна. – Да погоди еще, он побьет.
– Да что же, он муж ее, что ли? Неужто я на мужа напал? – спросил Николай Иванович Карапета.
– Зачем муж? Нет, не муж.
– Так, стало быть, дядя или другой какой-нибудь родственник?
– Ни дядя, ни родственник, ни папенька, ни дедушка, а совсем чужого турок, но только такого турок, который любит свой ислам.
– Так как же он смеет постороннюю женщину ругать или делать ей выговоры?
– О, дюша мой, эфендим, здесь всяки турок турецкого дама ругать может, если эта дама разговоры с мужчина начнет, – отвечал Карапет.
– Какое дикое невежество! – пожал плечами Николай Иванович. – Вот азиятщина-то!
Турок не пронялся. Съев апельсин, он опять принялся кричать на турчанку.
– Вот он опять ее ругает, – перевел Карапет. – Ругает и посылает, чтоб она шла в дамская каюта, в сервис-гарем.
Турецкая дама, выслушав выкрики старика-турка, как-то вся съежилась, поднялась с своего места и стала сходить с верхней палубы вниз.
Пароход снова, перерезав наискосок Босфор, подходил к европейскому берегу. На берегу, у самой воды, виднелась старая грязная деревянная пристань на сваях, с будкой кассира, над которой развевались лохмотья турецкого флага. На пристани среди ожидавшей уже пароход публики стояли оборванцы-сторожа в линючих фесках, повязанных по лбу бумажными платками, с концами, свесившимися на затылке. А над пристанью высилась красивейшая в мире панорама самых причудливых построек, перемешанных с темною зеленью кипарисов и красующейся посредине небольшою белою мечетью с минаретами.
– Румели-гизар… – отрекомендовал пристань Карапет и указал на надпись на будке, гласящую название пристани на четырех языках: на турецком, армянском, греческом и французском. – Самые большого турецкие аристократ на даче здесь живут. Есть и богатого банкиры – армяшки… разного биржевого мошенники греки. А это вот старого турецки крепость. Видишь дом? Видишь сад с белого забор, дюша мой? – указал он Николаю Ивановичу на берег около крепости.
– Вижу, – отвечал тот, хотя, в сущности, ничего не видел.
– Вот тут хорошего гарем от одного богатого паша. Ах, как его этого паша? Забыл, как зовут. Старик… Вот тут, говорят, дюша мой, такого штучки есть, что ах! – Карапет чмокнул свои пальцы. – От вашего Кавказ штучки есть.
– А съездить бы туда к саду и посмотреть через ограду? – спросил, масляно улыбнувшись, Николай Иванович. – Может быть, они там гуляют и их можно видеть?
– А из револьвер хочешь быть убит как собака, дюша мой? Ну, тогда поезжай.
– Да неужели так строго?
– Пфу-у-у! – отдулся Карапет и махнул рукой.
Глафира Семеновна слушала и уже не бранилась больше, а пропускала все мимо ушей.
Пароход, приняв новых пассажиров, отходил от пристани.
С пристани на пароход вошел евнух. Это был старик с желтым, как лимон, пергаментным, безбородым лицом, в чалме, в халате, в свежих темно-желтых перчатках, с четками на руке и с зонтиком. Он поднялся на верхнюю палубу и сел недалеко от Глафиры Семеновны. От него так и несло духами.
– Хорошего кавалер… – отрекомендовал Карапет Глафире Семеновне.
Та ничего не отвечала и отвернулась.
– Евнух… – продолжал Карапет, обращаясь к Николаю Ивановичу.
– А с этим поговорить можно? – спросил тот, улыбаясь. – Не воспрещается?
– Сколько хочешь, дюша мой.
– Ведь это из гарема?
– С гарем, с гарем, дюша мой, эфендим. Лошадей они любят. Большего у них удовольствие к лошадям. И вот когда у нас бывает гулянье на Сладкого Вода… Речка тут такого за Константинополь есть и называется Сладкого Вода… Так вот там все евнухи на хорошего лошадях гулять приезжают.
– Хорошо бы порасспросить его про гарем и про разных штучек, – шепнул Николай Иванович Карапету, улыбаясь.
– Не будет говорить, дюша мой. О, они важного птица!
– Евнухи-то?
– А ты думал как, дюша мой? Они большого жалованья теперь получают и даже так, что с каждого год все больше и больше.
– Отчего? За что же такой почет?
– Оттого, что с каждого год их все меньше и меньше в Турция. Больше чем полковник жалованье получает!
Евнух, очевидно, проходя на верхнюю палубу, заказал себе кофе, потому что лишь только он уселся, как слуга в феске и полосатом переднике притащил ему чашку черного кофе на подносе и поставил перед ним на складной стул.
– Ах, так и сюда на палубу можно требовать угощение? – спросил Николай Иванович.
– Сколько хочешь, дюша мой, – отвечал Карапет.
– И коньячишки грешного подадут?
– Сколько хочешь, эфендим.
– А ты не хочешь ли выпить со мной?
– Скольки хочешь, дюша мой, эфендим! Карапет всегда хочет, – тихо засмеялся армянин, кивнул на Глафиру Семеновну и прибавил: – Но вот твоя сударыня-барыня…
– Что мне сударыня-барыня! – громко сказал Николай Иванович. – Надоела уж мне вся эта музыка. Едешь путешествовать, и никакого тебе удовольствия. Да на море и нельзя без выпивки, а то сейчас морская болезнь… Глафира Семеновна, матушка, мне не по себе что-то чувствуется. Ведь все-таки море… – обратился он к жене.
– Меньше бы винища трескал, – отрезала та.
– А я так думаю наоборот. Оттого мне и не по себе, что вот мы по морю едем, а я даже одной рюмки коньяку не выпил. В море все пьют. А то долго ли до греха? Я уж чувствую…
– Не смей! – возвысила голос супруга.
– Нет, друг мой, мне мое здоровье дороже. Наконец, я должен тебя охранять, а как я это сделаю, если захвораю?
– Николай Иваныч!
– Да уж кричи не кричи, а выпить надо. Я даже теперь от тебя и таиться не буду. Карапеша! Скомандуй-ка, чтобы нам пару коньячишек сюда…
– Николай Иванович, ты своим упорством можешь сделать то, что потом и не поправишь!
– Угрозы? О, матушка, слышал я это, и уж мне надоело! Понимаешь ты: я для здоровья, для здоровья, – подскочил к Глафире Семеновне супруг.
Карапет видел надвигающуюся грозу и колебался идти в буфет.
– Так ты хочешь коньяку, дюша мой? – спросил он.
– Постой! Мы к какому берегу теперь подъезжаем: к азиатскому или европейскому?
– К азиятски берег, дюша мой, к азиятский… Пристань Бейкос.
– Ну так коньяк оставь. У азиатского берега надо выпить азиатского. Как эта-то турецкая-то выпивка называется? Ах да – мастика. Валяй мастики два сосудика.
Армянин побежал в буфет. Глафира Семеновна молчала. Она вынула из кармана носовой платок и подсунула его под вуаль. Очевидно, она плакала.
– Душечка, не стесняй ты моей свободы. Дай мне полечиться, – обратился к ней муж. – Ведь я тебя не стесняю, ни в чем не стесняю. Вон турки сидят… Поговори с ними и развлекись… Да вон и этот лимонный в чалме… – кивнул он на евнуха. – Может быть, он говорит по-французски… Поговори с ним: порасспроси его о турецких дамах… о их жизни… Это так интересно.
– Мерзавец! – воскликнула Глафира Семеновна слезливым голосом.
Появились Карапет и буфетный слуга. Слуга нес на подносе две стопочки из толстого стекла, наполовину наполненные хрустальным ликером. Тут же стояла тарелочка с маринованной морковью и петрушкой. Подъезжали к пристани Бейкос.