– За Азию! За здоровье Азии! – возгласил Николай Иванович, взяв рюмку с подноса, чокнулся с Карапетом, выпил и принялся закусывать морковью, беря ее с блюдечка пальцами, так как вилки не полагалось.
А пароход, высадив в Бейкосе пассажиров и взяв новых, отчалил уж от пристани и направился наискосок к европейскому берегу.
– В Европу теперь едем? – спросил Николай Иванович Карапета, уничтожающего куски маринованной петрушки с тарелки.
– В Европу, дюша мой, – кивнул тот.
– Так вели этому виночерпию чего-нибудь европейского принести по рюмке. Нельзя же, в самом деле, Европу обидеть! Европа наша, родная. А то за Азию пили, а…
– О, дюша мой, эфендим, какого ты политического человек! – перебил Николая Ивановича Карапет. – Коньяку велеть?
– Да конечно же коньяку!
Армянин заговорил что-то по-турецки, приказывая слуге. Слуга приложил ладонь одной свободной руки к феске, к сердцу и скрылся с палубы.
– К какой пристани теперь подъезжаем? – спросил Николай Иванович армянина.
– О, самого знаменитого пристань, знаменитого места! Буюкдере. Тут все посланники живут и аристократы от дипломатический корпус. Здесь их дачи, и летом они все тут живут, – отвечал армянин.
– С особенным удовольствием выпью перед таким местом! – воскликнул Николай Иванович.
– Вот дворцы от посланники… Раз, два, три, четыре… Смотри на моя рука… – указывал Карапет Николаю Ивановичу на высокий европейский берег. – Это место, где дворцы от посланники, называется Терапия, дюша мой… Самый здоровы место, и за того тут немецки, французски, английски, итальянски посланников живут. Видишь, дюша мой, эфендим, какого красивого место!
– Вижу… – равнодушно отвечал Николай Иванович и спросил: – Но что же коньяку-то? Куда это виночерпий провалился?
– Сейчас, сердце мое. Фу, какой ты без терпения! Подойдем к пристань Буюкдере, и коньяк будет.
Наконец пароход ударился бортом в деревянную пристань Буюкдере. Две рюмки с коньяком стояли уже на скамейке, поставленные слугой кабакджи.
– За Европу! – воскликнул Николай Иванович, схватил рюмку и опорожнил ее.
– Слушай! – слезливо крикнула Глафира Семеновна мужу. – Если ты не бросишь пьянствовать, сегодня же вечером я буду жаловаться на тебя нашему консулу или посланнику.
– О-го-го! Да мы за здоровье консулов-то и посланников сейчас и выпили, – отвечал тот и шепнул армянину: – Теперь опять к азиатскому берегу поедем?
– Да, дюша мой, – кивнул Карапет.
– Надо почет Азии повторить, а то об одной азиатской хромать будем. Закажи-ка слуге еще по одной мастике… Только потише, чтобы жена не слыхала, – шепнул Карапету Николай Иванович.
Пароход опять отошел от пристани. Босфор суживался. Живописные виды то на европейском, то на азиатском берегу чередовались. Проходили мимо старых укреплений, мимо развалин византийских построек, но Николай Иванович мало обращал на них внимания. Он ждал, когда пароход пристанет к азиатскому берегу, а после Буюкдере, как назло, следовали две европейские пристани: Мезар-Бурун и Енимахале. Николай Иванович начал сердиться.
– Но отчего ты не предупредил меня, что будут европейские пристани, – говорил он Карапету. – Я потребовал бы европейской выпивки.
– Да что же тут такого, эфендим! Можно и около европейского берег азиатского водка выпить, – отвечал Карапет.
– Ты думаешь? Порядка никакого не будет. Системы нет. А впрочем… Валяй! Мы вот что сделаем: Европе Азией честь отдадим, а Азии Европой…
– Верно, дюша мой. Какой ты умный, дюша мой, эфендим!
Карапет позвонил в электрический звонок, ведущий с палубы в буфет, и перед самой пристанью Енимахале как из земли вырос буфетный слуга с рюмками мастики. Николай Иванович схватил рюмку и воскликнул, обратясь к берегу:
– Привет Европе!
Но только что он успел выпить содержимое, как сзади его раздался пронзительный крик Глафиры Семеновны: «Ох-ох! Умираю…» Николай Иванович обернулся и увидал жену откинувшеюся на спинку скамейки с склоненной набок головой.
– Здравствуйте! Обморок! Карапета, беги за водой, – проговорил он и подскочил к жене, спрашивая: – Глашенька! Что с тобой! С чего ты?..
– Прочь поди, прочь, мерзавец, пьяница… – шептала она.
Николай Иванович откинул с лица ее вуаль. Лицо было бледно, и глаза были закрыты. Он вытащил из кармана платок и стал махать ей в лицо. Но тут к нему бросился евнух, заговорил что-то по-турецки, опустил руку в широчайший карман халата, вытащил оттуда флакон, открыл его и стал совать в нос Глафире Семеновне. Прибежал Карапет с горшком воды, стоял около Глафиры Семеновны и спрашивал Николая Ивановича:
– На голова ей лить, дюша мой?
– Что ты! Что ты! Шляпку испортишь! Новая шляпка… В Вене куплена! – закричал на него тот. – И зачем ты с таким большущим горшком? Ты ей попить принеси.
Евнух запросто оттолкнул армянина от Глафиры Семеновны, грозно проговорив ему что-то по-турецки, и сел рядом с ней, держа флакон около ее лица.
Карапет не обиделся и, улыбаясь, проговорил:
– О, они своего дамского дела хорошо знают! Оставь его, эфендим, – обратился он к Николаю Ивановичу. – Этого господин обучен для дамски делов.
И точно. Вскоре Глафира Семеновна открыла глаза и, увидав евнуха, не отшатнулась от него, а тихо сказала ему:
– Мерси, мосье…
Евнух говорил что-то по-турецки, упоминал слово «корсет» и протягивал руки к ее талии.
– Корсет хочет твоей барыня расстегнуть, – перевел Карапет.
– Не надо, не надо! Нет, не надо! – замахала руками Глафира Семеновна.
Евнух улыбался ей и продолжал говорить по-турецки. Карапет опять перевел:
– Он говорит, что ей надо идти в сервис-гарем и полежать на диване.
Глафира Семеновна поднялась со скамейки и стала оправляться. Евнух показывал ей руками вниз и приглашал идти за собой. Она ласково кивнула евнуху и опять сказала «мерси», потом двинулась по направлению к лестнице и, проходя мимо мужа, скосила на него глаза и пробормотала:
– Пьяная скотина!
– Да уж слышали, слышали, душечка, – кротко отвечал тот.
Она стала спускаться с лестницы. Евнух следовал за ней.
– Скажи на милость, какой кавалер выискался! – проговорил Николай Иванович. – Кто бы мог подумать, что жена попадет под покровительство евнуха!
– О, они эти человеки всякого даму так тонко знают, так тонко, что даже удивительно, дюша мой! – отвечал Карапет и чмокнул свои пальцы.
– Непременно напишу об этом происшествии Василию Кузьмичу, – решил Николай Иванович. – Евнух и Глаша! Вот происшествие-то!
Он спустился вниз за евнухом и вскоре вернулся вместе с ним на верхнюю палубу.
– Отправили в гаремное отделение. Она там вылежится, – сообщил он Карапету, схватил евнуха за обе руки и стал его благодарить: – Мерси, мосье Ага, мерси… Шюкюр…
Евнух улыбался и учащенно кивал головой, как китайская кукла.
– Выпить ему с нами предложить нельзя ли? – спросил Николай Иванович Карапета и прибавил: – Переведи ему по-турецки. Скажи, что за Азию пьем.
Карапет перевел и ответил:
– Благодарит. Не хочет.
Евнух кланялся и прикладывал ладонь руки к чалме и к сердцу.
– Вздор! Выпьет, – решил Николай Иванович и сказал Карапету: – Заказывай три рюмки коньяку. Теперь Азию Европа будет чествовать. Ни разу с евнухом не пил, а тут такой хороший случай…
Карапет нажал кнопку и дал звонок в буфет.
Явившемуся слуге были заказаны опять три рюмки коньяку. Тот скалил зубы и улыбался.
– Закажи, дюша мой, для евнух лучше лимонного вода с вареньем. Он лимонного вода будет лучше пить, – посоветовал Карапет Николаю Ивановичу.
– Лимонад? Отлично. Тогда и мы на лимонад с коньяком перейдем, – отвечал тот. – Заказывай, заказывай… Да пусть уж кабакджи-то твой полбутылки коньяку принесет. Так выгоднее будет, оптом всегда дешевле. А супруга – тю-тю… В гарем спроважена. Опасаться теперь некого… – махнул он рукой и улыбнулся пьяной улыбкой, фыркнув носом.
Подъезжали к Канледже, последней пароходной пристани на азиатском берегу Босфора. Вдали синел темным пятном выход в Черное море. Около прохода высились на утесах внушительные турецкие укрепления. Карапет тотчас же указал и на проход, и на укрепления Николаю Ивановичу.
– Видишь, дюша мой? Это вашего руски Черного море.
– Вижу, вижу! Матушка, Русь православная! – восторгал тот. – Вот надо бы перед Черным-то морем русской водочки выпить, да ведь здесь ее на пароходе достать нельзя…
– Нельзя, нельзя. Да ты, эфендим, не туда смотришь.
– Как не туда? Я в лучшем виде все вижу.
Но Николай Иванович был уже пьян и ничего не видел. Глаза его ушли под лоб, и сам он изрядно покачивался на ногах, язык его заплетался. Карапет был тоже пьян, но выглядел бодрее своего товарища. У него только сузились глаза и лицо побагровело еще более.
– Канледже! – закричал матрос внизу. – Канледже! – выставил он с лестницы свою голову в феске и заглядывая на верхнюю палубу.
Еще две-три минуты – и пароход ударился бортом о деревянную палубу и заскрипел своей обшивкой. На верхней палубе стоял слуга с подносом, рюмками и бутылками и кланялся.
– Принес? Отлично! – воскликнул Николай Иванович. – Исправный слуга. За это получишь потом хороший бакшиш. Ну, господин Ага, пожалуйте!.. Же ву при[165], мосье Бей… Выпьемте! – обратился он к евнуху. – Мы теперь пьем за Азию. Легонькое… с лимонадцем… Дамское… Даже дамы пьют.
Евнух кланялся, прикладывая руку к чалме и к сердцу, и благодарил, но Николай Иванович не отставал и лез к нему со стаканам. Евнух взял стакан, пригубил из него и поморщился.
– Залпом, залпом, Мустафа Махмудыч… Вот так… За Азию! Люблю Азию!
И Николай Иванович, и Карапет выпили свои стаканы. Евнух еще пригубил и отставил стакан, поместив его около себя на скамейке.
– Эх! А еще дамский кавалер! – крякнул Николай Иванович. – Ну да ладно. Все-таки с евнухом пил и сегодня напишу об этом Василию Кузьмичу в Питер.