– Ван дер Шильд?
– Вот-вот…
– Так он вовсе не посланник. Он фабрикант из Бельгии. У него фабрика носовых платков и столового белья. Мой патрон его отлично знает.
– Будто? А у нас все его считают за посланника. Он тоже играет с нами в мяч. Мы его даже за графа считаем.
– Считать можете сколько угодно и за графа, а только он бельгийский фабрикант льняных изделий, – закончил доктор.
Все поднялись со стульев.
– Ты что сделал в баккара? – спросила мужа мадам Оглоткова.
– Проиграл сто шестьдесят франков, но не жалею, хорошему человеку проиграл. Знаешь, этот… Он какой-то тоже граф… Я с него выигрывал.
Все направились вон из зала.
– И мы домой? – задала мужу вопрос Глафира Семеновна.
– Да куда ж еще? Здесь очень скучно. Поужинать не хочешь? – предложил ей тот.
– И вздумать не могу об еде.
– Здесь никто не ужинает, – заметил супругам Ивановым Оглотков. – Скушайте по груше и запейте холодной сахарной водой. Здесь все из высшего общества так делают. Это поправляет желудок и дает спокойный сон.
– Ну, сна-то у нас и так хоть отбавляй.
Все прошли буфет и направились через галерею к выходу.
Галерея, неярко освещенная, была запружена дамами. Французский говор так и трещал. Слышны были все больше контральто. Изредка только взвизгивали сопрано. Дамы эти были в самых вычурных костюмах. Пудра с лиц их так и сыпалась. Между ними шныряло несколько мужчин, по большей части старичков с самыми масляными улыбками. Один был даже с ручным костыльком и шагал ногой, как поленом. Он очень фамильярно ухватил одну рослую брюнетку сначала за подбородок, а потом за руку выше локтя, а брюнетка еще фамильярнее ударила его веером по плечу.
– Вот можете посмотреть и биржу, о которой я вам говорил, – проговорил доктор супругам, кивая на толпу.
Глафира Семеновна поморщилась и сказала:
– Бесстыдницы.
Компания вышла в вестибюль.
Исполнилось уже двое суток, как супруги Ивановы жили в Биаррице. Хозяева гостиницы достигли своей цели, чтобы супруги Ивановы взяли пансион. После двух десятков напоминаний о пансионе, всеми членами хозяйской семьи, Ивановы согласились жить на их полном иждивении, платя за двоих двадцать восемь франков, причем Николай Иванович выговорил, чтобы комната освещалась непременно лампой, а Глафира Семеновна поставила за непременное условие, чтобы к завтраку и обеду не подавали ни кроликов, ни голубей, а вечером ставили бы им их собственный самовар, который они купили за двадцать пять франков в улице Мазагран у француза, торгующего русскими лукошками, берестовыми бураками, чаем, высохшей икрой в жестянках и осетровым балыком, которым можно было гвозди в стену вколачивать.
Теплые ванны супруги условились брать в заведении, находящемся в самом гулевом месте, около Большого Плажа. Вчера была взята уже первая ванна, причем Николай Иванович обратился перед ванной к консультации. Консультация заключалась в том, что, когда он в ванном кабинете разделся, к нему вошел седенький маленький старичок в серебряных очках и с козлиной бородкой и заговорил по-французски. Говорил он минуты две, но Николай Иванович из его слов ничего не понял. Потом старичок снял с себя пиджак, засучил рукава синей бумажной сорочки и стал ощупывать все тело Николая Ивановича. Нажав на грудь, старичок что-то спросил у него. Тот не понял, о чем его спрашивают, но отвечал на удачу «вуй». Старичок покачал головой, погрозил ему пальцем и вторично налег ладонью, но уж на живот, и снова что-то спросил. Николай Иванович опять ничего не понял, но для разнообразия отвечал «нон». Старичок опять покачал головой, снова погрозил ему пальцем, поклонился, протянул руку и проговорил:
– Cinq francs, monsieur…[213]
Пять франков были уплочены. Затем была взята теплая ванна.
Выходя из ванны, Николай Иванович призадумался. «Спрашивается, что же этот старикашка головой-то качал и пальцем мне грозил, когда щупал меня? – рассуждал он. – Должно быть, у меня что-нибудь внутри не в порядке. Чего-нибудь не хватает или что-нибудь с своего места сдвинулось. Надо будет у доктора Потрашова спросить».
Встретившись после ванны с женой, он сказал ей:
– А я перед ванной консультировался с здешним… черт его знает, кто он. Должно быть, доктор, что ли… Такой седенький маленький, и борода, как у козла.
– Что же он тебе сказал? – спросила жена.
– А кто ж его знает, что он сказал! Ведь он француз. Говорил много и говорил по-французски, так разве я могу понять? Но, должно быть, что-нибудь нехорошее, потому что качал головой и грозил мне пальцем. А у меня ничего не болит.
– Зачем же ты ему показывался? – улыбнулась супруга.
– Да думал, что уже так… заодно… потому что все показываются. Пускай, думаю, пять франков… уж куда ни шло.
– А вот я не показывалась.
– Да тебе и нельзя. Как же ты-то? Ведь он раздетого меня смотрел, раздетого донага. Смотрел и мял.
– Ничего не значит. Наверное, здесь…
– Что ты! Что ты, Глафира Семеновна! Какие слова! – воскликнул Николай Иванович.
– Постой… Дай мне договорить. Наверное, здесь есть и женщины-консультантки, если есть мужчины. Мужчина для мужчин, а женщина для дам.
– Ну так, так! А я уже думал… Да… Теперь уж я и кляну себя, что я к этому консультанту обратился, потому что он меня только в сомнение ввел. А пуще всего меня на это дело подбил дурак Оглотков. «Надо консультироваться, надо. Я трем здешним докторам показывался».
– А ты слушай Оглоткова, так он и не на то еще тебя подобьет, – заметила Глафира Семеновна.
– Главное, что мне хотелось узнать у этого консультанта, – это полезен ли будет для меня массаж и пассивная гимнастика, но я так и не спросил его, потому что не знал, как по-французски массаж и гимнастика называются, – продолжал Николай Иванович рассказывать жене.
– Г-м… Да так и называются по-французски, как по-русски. Массаж – массаж, гимнастика – гимнастика. Гимнастик пассив.
– Будто? А вот я не знал.
– Да ведь массаж и гимнастика и есть нерусские слова.
– Не знал, не знал. Конечно, если бы я знал, то спросил бы его. Ну а после его покачивания головой и помахивания пальцем – я уж и массаж и гимнастику к черту.
– Да не надо тебе, ничего этого не надо. Ведь ты будешь здесь пользоваться моционом, гуляя по Плажу и по городу, так какой же тебе массаж и гимнастика! Здесь я тебе ни спать после обеда не дам, ни особенно много сидеть. А мы будем гулять, гулять и гулять. Вот завтра воскресенье, так в Байонну поедем шоколад пить – и там будем гулять.
– Так-то оно так, но все-таки надо будет Потрашова спросить. Француз тоже ведь зря качать головой и грозить пальцем не станет, – стоял на своем супруг.
– Да спроси, уж если так очень хочешь. Посоветуйся с ним, – согласилась Глафира Семеновна. – Доктор Потрашов человек приятный и здесь нам очень нужный, так что поднести ему золотой за совет даже очень не мешает.
Супруги поднялись на Плаж. Николай Иванович ходил по Плажу расстроенный, кислый, как говорится, и искал доктора Потрашова, но Потрашова на Плаже не было. Он то и дело останавливался, щупал у себя печень, желудок, сердце, чтобы испытать, не колет ли ему куда-нибудь, и хотя ему нигде не кололо, но все-таки он не мог развеселиться и был сумрачен.
Около полудня на Плаже появился Оглотков в черных широчайших, засученных снизу брюках и белом пиджаке. Схватив Николая Ивановича за руку, он прошептал:
– Сзади меня приехавшая вчера знаменитая испанка идет. Испанка – наездница из цирка… Красавица… Занимайте скорей стулья на галерее около купанья… Она сейчас купаться будет… Занимайте. Я бегу взять бинокль у беньера, а то все бинокли расхватают.
И он бросился бежать вперед.
Супруги остановились, и Глафира Семеновна сказала:
– Надо будет посмотреть эту срамницу. Пойдем, займем скорей стулья. Авось хоть это тебя развеселит, а то из-за своей глупости ходишь, опустя нос на квинту.
Они повернули к галерее женских купален и заняли стулья. Мимо них прошел целый кортеж. Впереди всех с французским пожилым уже гусарским полковником под руку выступала красивая, рослая, смуглая брюнетка в светло-желтом платье, шляпке и перчатках, бравурно помахивая над своей головой желтым же раскрытым зонтиком, а сзади и с боков этой пары тянулись целой толпой рослые и маленькие мужчины, пожилые и молодые, подростки и совсем старые, с черными, рыжими и седыми бородами, бакенбардами или усами, с масляными улыбочками и как-то особенно эротически блещущими глазами. Глаза блистали даже у стариков. Встречные расступались перед красивой и статной испанкой. Наконец гусарский полковник довел ее до входа в раздевальные кабинеты, отнял свою руку и поклонился. Она кивнула ему с улыбкой и скрылась в коридоре. Толпа замерла на пороге. Все безмолвствовали. На лицах изобразилось томительное ожидание.
Зрелище это было интересное и пикантное, но и оно не могло развеселить Николая Ивановича. Он продолжал щупать у себя сердце и желудок и говорил жене:
– И ведь что удивительно: был совершенно я здоров, пока не показался этому старику, а теперь уж чувствую, что у меня в сердце колет.
– Брось ты думать об этом! – ободряла его супруга. – Смотри лучше на публику-то, которая ждет срамницу. Взгляни на мужчин, которые ее ждут. Ведь как собаки, выставя языки, стоят. А вот тот старичок так даже плачет. Глаза слезятся.
Но супруг ни на кого не взглянул. Он только вздохнул и проговорил:
– И куда это доктор Потрашов запропастился! Ведь обещался быть сегодня утром на Плаже, а между тем его нет.
В море купались, купались и женщины, но никто не обращал на них внимания. Целой вереницей, одна за другой выскакивали они из коридора кабинетов, но их встречали холодно. Все ждали испанку. Все взоры были устремлены на двери кабинетов, откуда она должна показаться. Не выходила она довольно долго, так что даже Глафира Семеновна проговорила: