– Прямо.
– Ну а я останавливалась по дороге в одном местечке… Как она, станция-то? Там у меня одна моя подруга детства живет, тоже пенсионерка… Давно уж живет. Переночевала у ней ночку и сюда… Вот сегодня утром и приехала. С собакой уж очень много по железным дорогам хлопот. Ах, сколько! – вздохнула она.
– Напрасно вы, тетя, взяли ее, – сказал доктор.
– Не могу я жить без нее! Понимаешь ты, не могу!
– Вы в первый раз здесь? – задала вопрос Глафира Семеновна, чтобы что-нибудь спросить у старухи.
– В первый раз здесь, хотя за границу часто езжу… А здесь в первый раз. Сидела сейчас и смотрела на здешних срамниц-купальщиц! Ведь это же прямо выставка телес.
– И мы с женой немало уж дивились, – вставил свое слово Николай Иванович.
– Ну, для вас-то, мужчин, это самое лакомое блюдо, – кивнула ему старуха. – У вас, я думаю, и язык на сторону… Ну что ж, будемте обозревать город, – обратилась она к Глафире Семеновне. – Ведь и вы, я думаю, не успели еще всего видеть.
– Почти что все видели.
– Биарриц, тетя, невелик, и его весь в течение двух часов пешком обозреть можно, – сказал доктор. – А вот поезжайте вы завтра с мадам Ивановой и ее супругом в Байонну. Завтра воскресенье – и там в цирке будет бой быков.
– Что? Чтобы я на бой быков поехала? – воскликнула старуха. – Ни за что на свете! Я всякую животину люблю, а тут буду я смотреть, как станут быков бить! Да что ты меня за варварку считаешь, что ли? Ни-ни…
– А разве завтра в Байонне будет бой быков? – оживленно спросил Николай Иванович. – Глаша! Надо ехать. Это ведь очень интересно. О бое быков я давно воображал.
– Нет-нет. На бой быков и я не поеду. Что за кровожадность такая! Когда и курицу-то колют, так я вся содрогаюсь, а тут вдруг смотреть на бой быков!
– Позвольте… – остановил разговор доктор. – В сущности, завтра в Байонне будет не бой, а только, так сказать, пародия на бой. Это просто комическое представление с быками, а боем его только наши здешние русские называют. Французы это представление зовут «Tournoi Tauromachique Landais»[215]. Как это перевести по-русски – не знаю, но так это представление значится на афишке.
– Бог с ним! – махнула рукой старуха.
– Отчего же, тетя, Бог с ним? Я был на этом представлении прошлое воскресенье и хохотал до упаду. Советую и вам посмотреть.
– Варварство.
– Ничуть. Крови вы не увидите ни капли, но вся обстановка настоящего боя быков. Те же красавцы-тореадоры в своих костюмах… На них бросаются быки, но они не бьют их, а только увертываются от них, проделывая удивительные приемы ловкости. Вы посмотрите только, тетя, какие это молодцы!
При словах доктора «молодцы» и «красавцы» Глафира Семеновна начала сдаваться.
– Да, поедем, пожалуй, Николай Иваныч, если там нет ничего такого кровожадного и страшного, – сказала она мужу.
– Я, матушка, с восторгом… Я всегда на такие представления с восторгом! – откликнулся муж. – Где что особенное, я с превеликим удовольствием… О таком представлении всегда приятно рассказать знакомым, когда вернешься в Россию.
– Ну вот и отлично. И я с вами поеду, – проговорил доктор. – Нужды нет, что я уже видел это представление в прошлое воскресенье. Поедемте, тетя… Байонна отсюда не так далеко… Всего только полчаса езды по трамваю. Завтра воскресенье. Сначала вы побываете в здешней русской церкви у обедни, потом позавтракаете – а после завтрака все соберемся у трамвая, и в путь.
Начала сдаваться и старуха Закрепина.
– Ты мне только скажи одно: убийства не будет? – спросила она доктора.
– Никакого убийства. Какое тут убийство!
– И мучить животных не будут?
– Ничего подобного. Но зато какую вы публику увидите! Если эта публика не испанская, то уж совсем испанистая. Перед началом представления кричат, стучат, торопят, чтобы начинали, подпевают оркестру, а если бык или тореадор оплошал, свистят в ключи и швыряют в них яблоками. Пойдемте, тетя.
– Да, пожалуй… – согласилась старуха. – Только уж я и песика моего с собой возьму.
Ивановы торопились домой завтракать и стали прощаться с доктором и старухой Закрепиной.
– Ну, будем знакомы, душечка. Мне тоже пора завтракать, – ласково сказала Глафире Семеновне усатая старуха. – А когда вы меня хорошенько узнаете, то увидите, что по характеру я вовсе на ведьму не похожа.
– Да полноте… Что вы… – опять сконфузилась Глафира Семеновна.
– Нет, нет… С виду я действительно злая. Вид у меня не добродушный, но я собак люблю до безумия, а кто собак любит, тот не бывает зол.
– Бросьте… Пойдем, Николай Иваныч.
– Мое почтение… – раскланялся Николай Иванович с доктором и его теткой. – Доктор, вы меня воскресили сегодня, убедив, что у меня внутри ничего нет болезненного. Считайте за мной бутылку шампанского. В Байонне выпьем.
Супруги уходили. Доктор крикнул им вслед:
– Если сегодня и завтра утром не удастся с вами встретиться, то знайте, что завтра ровно в два часа мы вас будем ждать у трамвая! Там станционный домик имеется, и можно сидеть в тени.
Было воскресенье. Супруги Ивановы выходили из русской церкви после обедни и поразились тем количеством французских нищих, которых они встретили на паперти и около паперти на авеню, идущем мимо церкви. Тут были хромые, слепые, безрукие. Вдовы-старухи с подвязанными скулами совали Ивановым в руки замасленные свидетельства о бедности. Мужчины на костылях протягивали к ним створки раковин, побрякивая лежащими на них медяками. И здешние папертные нищие, так же как на Плаже, были прилично одетые. Один безногий молодой человек, очень красивый, был даже в красном галстуке шарфом, молодая девушка-блондинка, приведшая слепую старуху, имела на груди и в волосах по розе, очень кокетливо приколотых. Дамы, выходившие из церкви, очень усердно наделяли нищих медными монетами.
– Сколько русских-то было в церкви! – говорила мужу Глафира Семеновна. – Я никогда не могла себе представить, чтоб здесь была такая большая русская колония.
– Еще бы… А сколько денег на блюдо-то клали! Московский фабрикант сто франков положил. Я сам видел, как он положил стофранковый билет, когда староста с блюдом шел. Оглотков дал золотой. Мадам Оглоткова – тоже.
– А какие костюмы-то! Вот куда одеваются. Хорошо, что я светлое шелковое платье надела и большую шляпку, – продолжала Глафира Семеновна. – Моя шляпка положительно произвела эффект. Даже длинноносая графиня на нее загляделась.
– Шляпка двухспальная по своей величине, что говорить! – отвечал супруг.
Перед церковью, на тротуаре, остановились мужчины и дамы, вышедшие после обедни и отыскивающие своих знакомых. Когда супруги проходили мимо этой шеренги, их окликнул доктор Потрашов.
– Едем сегодня в Байонну? – спросил он.
– Едем, едем. А где ваша тетушка? Ее не было видно в церкви, – спросила Глафира Семеновна.
– Вообразите, не пошла. Говорит, что собаку не на кого оставить. Хотела поручить горничной коридорной, но собака укусила горничную.
– Как же она в Байонну-то поедет?
– Вместе с собакой.
– Но ведь надо быть в цирке.
– О, она и в цирке будет держать ее на коленях. Вы не знаете, какая это собачница! У ней, кроме этой собаки, еще пять собак в Москве осталось, – рассказывал доктор.
Часа через два супруги Ивановы снова встретились с доктором у трамвая. Доктор был с теткою, а тетка с собакой. Они уже ожидали супругов Ивановых и сидели в деревянной буточке, выстроенной для укрытия публики от дождя и солнца. Поезд трамвая еще не приходил. Николай Иванович закурил папироску и стал рассматривать деревянные стены буточки, испещренные карандашными надписями. Вдруг он воскликнул:
– Балбесов! Мишка Балбесов был здесь в Биаррице.
– Кто такой? – спросил доктор.
– Михаил Иваныч Балбесов. Мусорный подрядчик. Подрядчик по очистке мусора и снега в Петербурге. Вот его подпись: Мишель Балбесов. Какова цивилизация-то! Мусорщики русские по Биаррицам ездят. Надо расписаться и мне. Без этого нельзя. Пускай знают, что и мы были.
Он вынул из кармана карандаш и начертал на стене:
«Николай Иванов с супругой из Петербурга».
– На Везувии расписывались, в Помпее расписывались, в Ватикане расписывались, так как же в Биаррице-то нигде не расписаться! – продолжал он.
– Везувий или железнодорожная будка! – попробовала заметить жена.
– Плевать! Пускай нас и на Везувии, и на Атлантическом океане знают.
Но вот подошли вагоны трамвая, вернувшиеся из Байонны, и публика стала садиться в них. Вагоны были открытые и закрытые. Около них бродили девочки-цветочницы и продавали букетики фиалок, белой и красной гвоздики. Они так упрашивали поддержать их коммерцию, что на просьбы их нельзя было не согласиться. Супруги Ивановы и доктор с теткой, севшие в открытом вагоне, чтоб видеть дорожные виды, мимо которых придется проезжать, также украсились цветами. Мужчины взяли красные гвоздики в петлички, а дамы букетики фиалок, причем тетка Потрашова, мадам Закрепина, взяла два букетика, один из них прикрепила к ошейнику собачонки, говоря:
– О, эта собака также с развитым вкусом. Вы не поверите, как он любит цветы! Он не только нюхает их, но и ест. Да вот вам… Бобик… Возьми…
Старуха Закрепина протянула своему песику фиалку. Он понюхал и тотчас же сжевал их. Старуха продолжала:
– Вы знаете, он вегетарианец. Как это ни странно вам покажется, но от мяса он отворачивается и положительно любит яблоки, груши и сливы. Надо вам сказать, что на Святках я делаю моим собакам елку. Такую же елку, какую делают детям. Украшаю ее свечами, фонариками, конфектами, пряниками и говядиной. Сырой говядиной, которую я привешиваю маленькими кусочками к елке. И что же вы думаете? Другим моим собакам сырой говядины только подавай, а Бобка мой только конфекты, пряники и фрукты ест, а к говядине не прикасается.
– Вы собакам елку делаете? – удивилась Глафира Семеновна.