– Выдумай еще что-нибудь! – отвечала супруга.
– А отчего бы и не выступить? Ну, уронил бы меня бык, упал бы я… Что за важность! Здесь мягко. А тогда можно было бы написать в Петербург письмо Семену Иванычу: был на бое быков и сам выходил на разъяренного быка…
– Да ведь ты, и не выходя на быка, можешь это написать Семену Иванычу.
– С какой же стати врать-то? Надо писать о том, что было.
– Ну, тебе не привыкать стать что-нибудь соврать в письмах, – закончила Глафира Семеновна.
Компания сошла с лестницы и вышла из цирка.
Прошло еще дней пять. Супруги Ивановы уж обжились в Биаррице. Глафира Семеновна знала все уголки города. Не было места, куда бы она не заглянула, не было магазина, где бы она не побывала. На базаре, где она каждый день покупала для себя груши и персики, чтоб есть их на ночь за чаем, ее знали все торговки и, зазывая, кричали ей «мадам рюсс». Спутницей ей была – кто бы в это мог поверить, зная первую встречу их в вагоне! – старуха Софья Савельевна Закрепина, тетка доктора. Закрепина оказалась совсем покладистой старухой и хорошим компаньоном. Николай Иванович по городу гулял мало, но аккуратно перед завтраком и обедом выходил на Плаж. Совместное купанье мужчин и женщин в волнах морского прибоя не казалось ему уж зазорным. Николай Иванович вот уж три дня сам купался в открытом море. В первый раз он выкупался в тихой бухточке Порт Вье, в укромном местечке, где совсем не встречаешь перекрестных взоров глазеющей публики, но на следующий день его уже потянуло на Гран-Плаж, в модное место, где купались желающие других посмотреть и себя показать. К тому же на Гран-Плаж его перетянул и доктор, уверяя, что на прибое купаться тем уже хорошо, что дышишь солеными брызгами, которыми пропитан воздух.
– Да и велика важность, что на нас смотреть будут! Пусть смотрят, – прибавил он.
В волны прибоя они полезли даже без беньеров, обещаясь поддерживать друг друга, если кого-нибудь из них свалят волны. И Николай Иванович оказался сильнее доктора. Отлично встречал он волну, прекрасно противостоял и ее обратному течению. Доктор Потрашов все время держался за Николая Ивановича, когда налетала волна.
В первый раз они выкупались на глазах Глафиры Семеновны и старухи Закрепиной.
– Ну что? – спрашивал Николай Иванович после купанья жену, позируя перед ней.
– Не к лицу тебе купальный костюм, – отвечала та.
– Отчего?
– Оттого, что похож больше на медведя, а не на акробата.
– Да зачем же я на акробата-то должен походить?
– Ну все-таки. Уж кто хочет купаться при всей публике, тот должен чем-нибудь похвастать. Статностью, что ли… А у тебя живот большой и ноги, как тумбы…
Глафира Семеновна все еще брала соленые ванны в закрытом помещении, но уж и ее забирала охота покрасоваться на Гран-Плаже в купальном костюме. О своем желании она сообщила старухе Закрепиной.
– Когда я ехала сюда, я так и решила, что буду купаться в открытом море и при всех, – говорила она. – Я знала, что тут купаются на глазах мужчин, но не знала, что это составляет такой спектакль для публики. А здесь уж, оказывается, и фотографии с каждой бабенки снимают. От раздевальной до воды словно сквозь строй приходится проходить. Бинокли, бинокли, и даже под костюм-то тебе стараются заглянуть. Знаю, что сквозь строй, а, откровенно сказать, самой ужасно хочется покупаться в открытом море.
– Так вы, милочка, в Порт Вье… в тихой-то бухточке… – посоветовала ей Закрепина.
– Не тот фасон. Там скучно… Там все, нос на квинту опустивши, купаются. Там все какие-то расслабленные… А меня вот сюда тянет, в веселое место, но боюсь.
– Нечего и здесь бояться, коли уж очень хочется, – сказала ей Закрепина.
– Очень уж нескромно, очень уж публично… – продолжала Глафира Семеновна. – А очень хочется, страсть как хочется.
– Да ведь можно и здесь, на Гран-Плаже, скромно купаться. Ну, приходите пораньше, когда еще нет такого сборища… Из раздевальной выходите, закутавшись в пеньюар. Можно так закутаться, что и глаз будет не видать. До воды дойдете – сбросите с себя пеньюар, а там, выйдя из воды, опять пеньюар.
– Ведь все-таки беньера надо взять. Без беньера нельзя… свалит.
– Беньера возьмите старичка. Здесь есть старик-беньер.
– То-то думаю попробовать. А то неприятно уехать отсюда, не испробовавши, как это на Гран-Плаже купаются.
Разговор происходил на Плаже.
– Да вот сейчас и испробуйте, – посоветовала ей старуха Закрепина. – Покуда еще рано. Публики немного.
– Нет, сегодня я не буду. Я уж брала сегодня морские ванны, а два раза в день купаться в морской воде вредно, – отвечала Глафира Семеновна. – Это мне доктор говорил. Да и костюма у меня с собой нет. Да и с мужем надо посоветоваться. Лучше я завтра.
– Ну завтра так завтра.
Вечером, после обеда, супруги Ивановы были дома и пили чай. Были у них и старуха Закрепина с своим племянником доктором Потрашовым. Закрепина и Потрашов часто ходили к Ивановым по вечерам пить чай, так как у Ивановых был самовар. Доктор и Николай Иванович играли в шашки. Старуха Закрепина с собачонкой Бобкой на коленях раскладывала гран-пасьянс маленькими французскими картами с золотым обрезом, а Глафира Семеновна, сидя около самовара, только следила за раскладыванием. Вдруг она обратилась к мужу и сказала:
– Ты знай, Николай, завтра я решила начать купаться на Гран-Плаже.
Тот поднял голову и удивленно проговорил:
– Но, матушка… Как же это так?.. Ты шутишь, что ли?
– Вовсе не шучу. Надо же когда-нибудь начинать…
– Однако ты говорила… Ты других осуждала…
– Мало ли что говорила! А теперь вижу, что тут ничего такого особенного и срамного нет, если все купаются. Вот и Софья Савельевна то же самое говорит, – кивнула Глафира Семеновна на старуху Закрепину.
– Да пускай купается. Вам-то что! – откликнулась Закрепина, раскладывая карты.
– Как что? Позвольте… Ведь я муж… Ну что за радость, вдруг на нее все бинокли направятся? Да еще, чего доброго, фотографию снимут… – говорил Николай Иванович, перестав играть в шашки.
– Уж что фотографию-то снимут – это наверное, – подхватил доктор. – И прежде всего мой патрон, фабрикант. У него целая коллекция купающихся здесь женщин. Один из его прихлебателей всюду таскает за ним ящик для моментального фотографирования. Чик – и Глафира Семеновна на пластинке… А затем проявлять в гран-отель пошлет. Здесь в каждой большой гостинице есть комната для проявлений.
– Позвольте… Но я даже вовсе не желаю… – заявил Николай Иванович.
– Желайте или не желайте, а все равно снимут, – проговорил доктор и прибавил, указывая на шашечную доску: – Ходите, ходите. Вам ходить.
– Но я даже вовсе не желаю, чтобы жена моя и купалась на Гран-Плаже.
– Да я тебя и спрашивать не буду, если уж решила, – отрезала супруга. – Должен быть и тому благодарен, что я тебя предупреждаю. Купальный костюм у меня есть отличный, так чего же еще мне! Ты ведь знаешь же, что я самый лучший костюм себе купила. Зачем же тогда было покупать?
– Но ведь ты хотела купаться в Порт Вье, в тихой бухточке.
– Мало ли что хотела! И ты хотел там же купаться, однако теперь купаешься на Гран-Плаже.
– Ты и я! – воскликнул муж. – Мне кажется, это разница. Я мужчина, а ты женщина…
– Играйте же, Николай Иваныч. Полно вам горячиться, – останавливал его доктор.
Николай Иванович уже вскочил со стула и забегал по комнате.
– Как тут не горячиться, если жена хочет при всей публике акробатку из себя изображать! – кричал он.
– Однако же ведь все изображают. Мадам Оглоткова изображает, губернаторша уж, генеральша, и та изображает. Приехала сюда из Петербурга мясничиха Хапартова – и та изображает. Значит, уж здесь так принято. Люди ложь – и мы тож. А ты знаешь, на людях и смерть красна, – доказывала мужу Глафира Семеновна.
– Да пойми ты, глупая женщина, ведь с тебя со всех сторон фотографии поснимают и будут всем показывать, какая ты спереди, сзади и с боков.
– А снимут фотографию, так, значит, стоит снимать, значит, у меня все хорошо. Спереди, сзади и с боков хорошо. А что хорошо, того таить нечего. Вот как я рассуждаю.
– Что ты говоришь! Боже мой, что ты говоришь! Вот уж набиаррилась-то!
Муж схватился за голову.
– Да, набиаррилась. И что ж из этого? Для того сюда ехали, чтобы набиарриться. С волками жить – по-волчьи и выть.
– Бесстыдство, бесстыдство!
– Сам бесстыдник.
Доктор сбил шашки. Началась супружеская стычка. Бобка на руках Закрепиной принялся лаять. Доктору и его тетке Закрепиной ничего больше не оставалось, как уйти, что они и сделали, распростившись с супругами Ивановыми до завтра.
Николай Иванович и Глафира Семеновна и по уходе гостей продолжали еще переругиваться.
Перебранка из-за купанья на Гран-Плаже продолжалась у супругов Ивановых и наутро.
Утром Николай Иванович только еще проснулся, а уж Глафира Семеновна была вставши. Она была одета в ярко-красный купальный костюм, плотно облегавший ее полное тело, и позировала перед большим зеркалом, вделанным в платяной шкаф. Она то поднимала руки, то опускала их, отставляла ногу, приседала, подпрыгивала. На голове ее красовался такой же ярко-красный берет, а ноги были обуты в белые полотняные купальные башмаки с веревочными подошвами, привязанные красными лентами, концы которых переплетались по голым икрам. Позируя, Глафира Семеновна то улыбалась в зеркало, то делала серьезное лицо. Вот она выбила из-под берета прядь своих волос и распустила ее по щеке. Одним словом, перед зеркалом шла полная репетиция купанья.
Николай Иванович, лежа в постели, молча, долго смотрел на жену и наконец воскликнул:
– Ловко! Только замужним женщинам такие курбеты и делать!
Глафира Семеновна вздрогнула и схватилась за сердце.
– Дурак! Как испугал! Притворяешься спящим и потом вдруг выпаливаешь! – проговорила она. – Разве можно так пугать!