– Ничего… Продолжай, продолжай… Кто такой обезьяной на шарманке вырядился для публики, тот не пугливого десятка, – сказал муж.
– Однако же ты знаешь, что у меня всегда сердце не в порядке. Доктора сколько раз тебе твердили, что меня надо как можно меньше раздражать.
Она накинула на себя фланелевый пеньюар и села, надувши губы.
– Смотрел я сейчас… Видел… И одно скажу: никакой испанской наезднице-акробатке не уступишь, если будешь на Плаже так же представлять, как сейчас перед зеркалом представляла, – проговорил он, сел на кровати и начал одеваться. – Да-с… не уступишь, а даже очков двадцать пять вперед дашь этой наезднице.
– Ну и что ж из этого? Чего ж тут смеяться! Другой бы муж радовался, что у него жена так грациозна, что наезднице не уступит, – отвечала Глафира Семеновна.
– Да я и радуюсь! Отчего ты думаешь, что я не радуюсь? Но больше всего удивляюсь, как это замужняя женщина может на такое представление решиться.
– Оглоткова же решилась, мясничиха решилась, а они тоже замужние женщины, так отчего же мне не решиться?
Николай Иванович оделся, умылся и позвонил, чтобы подавали кофе. Глафира Семеновна рылась в дорожном сундуке и наконец достала оттуда красные, синие и белые ленты.
– Банта не хватает у костюма, франко-русского банта. Надо бант сделать и пришпилить на грудь, – сказала она и за питьем кофе принялась делать бант.
Муж сидел, смотрел и наконец иронически сказал:
– Знаешь что? Я на твоем месте прямо бы с флагом вышел из раздевальной комнаты. Тогда уж ты была бы всеми замечена, все о тебе заговорили бы.
– Дурак… – скосила на него Глафира Семеновна глаза.
– Нет, в самом деле, лучше. Выскакивай с флагом из раздевальных комнат, кричи «ура», «вив ля Франс» и бросайся в волны.
– Не дразни меня! – отрезала жена. – А то и в самом деле с флагом выбегу.
Он не стал больше разговаривать, взял шляпу, палку и, выйдя из комнаты, отправился на Плаж купаться.
На Плаже он встретил доктора Потрашова.
– Ну что супруга? – спросил тот.
– Ужас что такое! – пожал плечами Николай Иванович. – Вообразите, сейчас репетицию дома делала и сбирается на купальный костюм франко-русский бант нацепить.
Он был удручен. Доктор стал его успокаивать.
– Послушайте… Ведь тут, право, нет ничего предосудительного. Здесь так принято. Все же здесь так… – говорил он. – Это в нравах. Ваша супруга правду вчера сказала: «С волками жить – по-волчьи выть». Ну что ж, будем сейчас погружаться в волны Атлантического океана? – спросил он. – Пойдемте выкупаемся, пока публики не особенно много.
– Погодите. Пройдемся немного по Плажу. У меня по случаю купанья жены вся охота от своего купанья отпала, – отвечал Николай Иванович, двигаясь в прибывающей толпе гуляющих.
К нему подошел встретившийся Оглотков. Он был с биноклем через плечо.
– Я слышал, что сегодня первый дебют вашей супруги в открытом море? – спросил он.
Николай Иванович взглянул на него коршуном.
– А вы почем знаете? – задал он вопрос и раздраженно стал махать в воздухе палкой, так что Оглотков даже попятился от него и тихо пробормотал:
– Слухом земля полнится. Мадам Закрепина сказала сейчас об этом моей жене.
– Вашей жене… А жена вам… А вы вашим знакомым англичанам, а англичане… Гм… Да уж не напечатано ли сегодня об этом в газете «Фигаро»? Любопытно!
Губы Николая Ивановича тряслись, когда он отошел от Оглоткова.
– Что вы сердитесь? Бросьте. Ну что тут такого, что он спросил! – успокаивал его доктор. – Пойдем выкупаемся. Это утишит ваши нервы, – прибавил он и потащил его в раздевальные кабинеты.
Но когда Николай Иванович раздевался в кабинете, он услышал, что кто-то за деревянной решеткой, разговаривая с кем-то по-французски, упомянул имя его жены: «Madame Ivanoff». Он тотчас же застучал кулаком в перегородку и закричал:
– Кто там имя моей жены всуе произносит!
Ответа не последовало, но разговор затих.
Закутавшись в плащ и проходя через Плаж в море, Николай Иванович раздраженно сказал доктору:
– Вообразите, доктор, уж и французы знают, что моя жена будет сегодня купаться. Сейчас в кабинете за перегородкой об ней говорили какие-то французы.
– Гм! Что же они говорили? – спросил доктор.
– Почем же я знаю что! По-французски я не настолько хорошо понимаю, чтобы все разбирать. Но говорили о мадам Ивановой. Очень может быть, что и нехорошее что-нибудь говорили. Ведь это черт знает что такое! Да уж не вывешены ли где-нибудь афиши, что вот, мол, так и так, мадам Иванова из Петербурга в красном костюме…
– Бросьте… – сказал доктор и потащил Николая Ивановича в воду.
Белая пенистая волна окатила их, перепрыгнув им через голову, и потащила в море обратным течением. Доктор ухватился за Николая Ивановича и сказал:
– Держитесь, держитесь! Смотрите, как сегодня тащит в море.
– Это что! Это наплевать! Устоим… – отвечал тот и продолжал о жене: – Но ужасно досадно, что я не посмотрел, какие это французы, не дождался их выхода из кабинета.
– Бросьте. Теперь надо обращать внимание на волны.
– Да я и обращаю… Но какая публичность, какие языки! Это черт знает что такое!
Рядом с ними приседал и склонял голову перед волнами старый усатый полковник, знакомый с Ивановыми еще с поезда, когда они ехали вместе с ним в Биарриц.
– Хороша вода сегодня, – сказал он и вдруг тоже спросил: – Я слышал, что сегодня ваша супруга будет в первый раз купаться в открытом море?
– Далась всем моя супруга! Кто вам сказал? – закричал Николай Иванович, не уберегся, и набежавшая волна свалила его с ног.
Полковник стал помогать ему встать.
– Кто вам сказал? – кричал Николай Иванович, кашляя, так как вода попала ему в рот.
– Да и не помню кто. Здесь все русские говорят сегодня на Плаже, да и не одни русские, а даже и французы, испанцы, англичане.
– Это уж из рук вон! Это уж ни на что не похоже.
Николай Иванович выскочил из воды, набросил на себя плащ и побежал одеваться. Доктор раньше его вышел из воды и уж дожидался его около лестницы, ведущей на Плаж.
– Тьфу ты пропасть! Весь Биарриц знает, что жена моя будет сегодня купаться на Плаже! – негодовал Николай Иванович.
– Да ведь это так естественно. Здесь, в Биаррице, только одни купальные интересы и существуют, – спокойно отвечал доктор.
Часы показывали одиннадцать, и Николай Иванович торопился одеваться, чтобы не пропустить купанье жены. Беньер принес ему тазик теплой воды, чтобы обмыть ноги от приставшего к ним песку, но он отпихнул тазик и быстро стал надевать носки.
«Неужели она из раздевальных комнат до воды без плаща пойдет? – мелькало у него в голове, но он тотчас же успокаивал себя: нет, не такая же она нахальная. – Постыдится».
– Доктор! Скоро вы? Я готов… – крикнул он, надев сапоги. – Торопитесь. А то можем опоздать и пропустить купанье жены.
– Сейчас, сейчас… – откликнулся доктор Потрашов, одевавшийся в кабинете напротив.
«А весь этот звон про купанье старуха Закрепина пустила. Она, она, старая, больше некому. Прямо она, – повторял Николай Иванович мысленно… – Жена сообщила ей об этом, очевидно, еще вчера днем, а Закрепина раззвонила вчера и сегодня. Узнала мадам Оглоткова, а у той язык тоже с дыркой. Боже мой! Теперь на Плаже публика как на какое-то представление готовится. Точь-в-точь как это было перед купаньем испанской наездницы. Ну, Глаша».
Он выбежал в коридор и стал звать доктора.
– Готов, – откликнулся тот, выходя из кабинета и на ходу расчесывая бороду маленькой гребеночкой.
Они вышли на Плаж и быстро прошлись мимо галереи мужских и женских раздевальных кабинетов, но Глафиры Семеновны не встретили. Николаю Ивановичу ужасно как хотелось спросить у сидевшего на женской галерее Оглоткова, не видал ли он его жену, но он этого почему-то не сделал. В толпе гуляющих он опять услыхал слова «мадам Иванов», тотчас же бросился смотреть, кто произнес эти слова, но заметить не мог. Он с ненавистью взирал на имеющиеся в руках гуляющих мужчин бинокли, с ужасом смотрел на ящички моментальных фотографических аппаратов, перекинутые через шеи фотографов-любителей и любительниц и шептал себе под нос:
– Чик, и вляпают ее на пластинку, а потом в сотне снимков, и будет ходить по Биаррицу… Да по Биаррицу-то это еще что! В Петербург привезут и будут там показывать.
Показалась старуха Закрепина с собачонкой, бегущей сзади ее. Николай Иванович хотел встретить старуху дерзостью, но скрепил сердце и удержался, а только взглянул на нее зверем.
– Здравствуйте… – добродушно обратилась к нему старуха. – Вы жену свою ищете? Мы уже сделали с ней легкую прогулку, полагающуюся перед купаньем. Она теперь в раздевальном кабинете и сейчас выйдет, чтобы купаться. Я только что от нее.
Николай Иванович сжал зубы и кулаки.
– Сядем… – предложил доктор, указывая ему на стулья.
– Где тут сидеть! Как тут сидеть! – откликнулся тот.
Он был как на иголках.
Но вот из дверей отделения женских раздевальных кабинетов показался белый плащ с широкими красными полосами. Николай Иванович узнал этот плащ и вздрогнул. Это был плащ жены. Закутавшись в него по подбородок и имея открытым только лицо, Глафира Семеновна шла улыбаясь. Сзади нее степенно шествовал с сознанием своего достоинства, заломя маленькую шляпу на ухо, молодой красавец-беньер с усами щеткой, босой, с голыми ногами по колено и в виксатиновой куртке и коротких суконных панталонах. Мужчины очевидно ее ждали. Раздались два-три аплодисмента.
– Боже мой! Аплодируют, как какой-нибудь кокотке, как какой-нибудь наезднице! – прошептал Николай Иванович, ринувшись к жене.
– Да ведь здесь всем так… Ну чего вы?.. – остановил его за руку доктор. – Я на вашем месте радовался бы, что жену вашу так встречают.
– Есть чему радоваться!
– Это красоте ее аплодируют.
Пройдя мимо мужа и доктора, Глафира Семеновна с улыбкой перешла через плитный тротуар и стала спускаться на песок. Толпа хлынула за ней и стала также спускаться на песок. Теснились фотографы-любители с ящичками, стараясь не отступать от нее. Один тощий и длинный молодой англичанин в белом цилиндре даже не пошел по лестнице, а прямо спрыгнул с тротуара на песок. Николай Иванович и доктор также поспешили на отмель. Николай Иванович столкнул с ног даже поваренка, продающего из плетеной корзинки сладкие пирожки. Спешила и старуха Закрепина за Глафирой Семеновной. Собачонке Бобке кто-то наступил на лапу, и он визжал.