Даже с дальнего конца было заметно, что за главным столом началось какое-то странное волнение, да и все остальные шляхтичи, сидевшие в трапезной, помалу принялись перешёптываться. Они явно сообщали друг другу что-то важное, поскольку местами шум то замирал, то наоборот становился сильнее. Вскоре это общее шушуканье докатилось и до того стола, где сидела загоновая шляхта пана Ржевуцкого, и там началось то же самое. Не понимая, отчего так, однако, догадываясь, что это неспроста, Велько, поднимая очередной кубок, эдак пьяновато-громко спросил:
– Панове, цо сталося?[81]
Сидевший напротив уже порядком захмелевший шляхтич, которому только что бывший рядом сосед что-то прошептал на ухо, приложил палец к губам и вроде бы тихонько, так, чтоб слышали только те, кто был рядом, трагически произнёс:
– Панове, круль Сигизмунд-Август не жие[82]…
Хмель враз вылетел из головы Вавженича. Он опустил кубок и увидел, как кое-кто из главных гостей встаёт из-за стола, покидая трапезную. Какое-время Велько ещё колебался, но потом встал и проскользнул к выходу. Затем по крутой внутренней лестнице поднялся наверх и пошёл по совершенно пустому коридору мимо дверей, уводивших во внутренние покои. Казалось, тут нет никого, но возле одной двери Велько замер и стал напряжённо вслушиваться. Там, в комнате, возбуждённо спорили, пытаясь предугадать, кого теперь выберут вместо умершего Сигизмунда, при этом называли то французского принца Генриха Валуа, то австрийского эрцгерцога, то шведского короля.
Стараясь как можно лучше разобрать слова, не совсем внятно доносившиеся из-за плотно закрытой двери, Велько приник к ней ухом и вдруг почувствовал, как кто-то, неизвестно зачем оказавшийся в пустом коридоре, схватил его за плечи и с криком:
– Шпионишь, пся крев! – потащил в сторону.
Велько изо всех сил дёрнулся и, как-то сумев освободиться, наконец разглядел бросившегося на него человека. Это был богато одетый вальяжный шляхтич, которого Велько видел за главным столом; сейчас важный гость, судя по всему, тоже направлялся на совещание, происходившее за дверью. Какой-то момент они оба смотрели друг на друга, и тут шляхтич, прорычав: «Пся крев!.. Подсыл!.. Московит!..» – снова вцепился в Вавженича, до которого сразу дошёл страшный смысл сказанного.
Это значило, что прямо сейчас его сволокут в подвал, начав допытываться, кто он, и тогда ему, если очень повезёт, ой как не скоро удастся выпутаться… Времени на раздумья не было, и Велько, без колебаний выхватив засапожный нож, всадил его под дых шляхтичу. Тот захрипел, обмяк, хватка его как-то ослабла, и он медленно повалился на пол. Быстро оглядевшись, Вавженич понял, что кругом вроде бы никого нет, и, спрятав нож, поспешил в конец коридора. Велько был уже возле лестницы, когда из-за угла вывернулся, похоже, прятавшийся там монах. Вздев обе руки вверх, он по-змеиному прошипел в лицо Вавженичу:
– Стой, нечестивец…
Вавженич замер на месте. Было ясно: монах всё видел и вот-вот мог учинить гвалт. Велько находился от него в каком-то шаге, но лезть за сапог времени не было, к тому же Вавженич понимал, что, увидав нож, монах уж точно примется орать. Совсем рядом была лестница, и Велько, поначалу умиротворяюще показав ладони, внезапно изо всей силы пнул монаха в живот. Тот, странно хекнув, кубарем покатился вниз. Велько подскочил к упавшему, но разбираться, жив ли он, не стал. Понятно было, что монах проваляется тут долго, и Велько, перескакивая через ступени, помчался к выходу.
Очутившись у парадной двери, Велько покрутил головой, проверяя, не заметил ли кто его прыжков, а затем, взяв себя в руки, вальяжно вышел во двор, где царила праздничная суматоха. Кругом горели факелы, и в их неверном свете между служб металась замороченная множеством наказов дворня. На Вавженича здесь никто не обращал внимания, и шляхтич нарочито медленно, на всякий случай изображая подвыпившего, пересёк двор. Затем он прошёл на конюшню и уже там, отметив, что поблизости конюхов нет, начал лихорадочно седлать своего аргамака, благо что перемётные сумы со скарбом тоже были здесь.
Всё время прислушиваясь, не началась ли в палаце метушня, Вавженич вывел аргамака, сел в седло и, вроде бы пьяно раскачиваясь, шагом поехал к воротам. Он опасался, что они будут закрыты, но это оказалось не так. Дубовые створки были распахнуты, и возле них гомонила подвыпившая стража. Велько облегчённо вздохнул, но его внезапно остановили.
– Куда?.. – бдительный страж схватил коня под уздцы и воззрился на шляхтича.
Вавженич внутренне сжался. Он хорошо понимал, что, если сейчас у ворот поднимется буча, дело примет худой оборот. Весь напрягшись, шляхтич, изображая вдрызг пьяного, деланно качнулся в седле и рявкнул:
– Отойди!.. Я везу важные вести!..
– Какие такие вести? – Страж подозрительно сощурился, и тогда Велько, нагнувшись, прошипел ему в ухо:
– Круль Сигизмунд-Август не жие…
– Цо?.. Пан круль не жие?.. – оторопевший от такого известия страж выпустил узду, и Велько, пришпорив аргамака, карьером вылетел за ворота…
Глава 8
Кренясь на ухабах, возок, запряжённый четвернёй, катил по дороге. Возок никто не сопровождал, лошадьми управлял только один кучер, и кто там едет, было неясно. Одинокий возок миновал рощу, и за пойменным лугом открылась стоявшая на речном взгорье Александровская слобода, ныне резиденция Ивана Грозного и самая укреплённая крепость Московского царства. В ней хранилась казна, работала печатня, и там государевы люди, принимая иноземных послов, вершили важнейшие дела.
Чем ближе подкатывал возок, тем яснее вырисовывались въездные ворота с надвратной церковью и обложенная кирпичом стена, за которой высились купола собора, церковная колокольня да кровли угловых оборонных башен. Свободного проезда тут быть не могло, и кучер загодя стал сдерживать бежавший ходкой рысью четверик, чтобы остановить лошадей прямо перед наглухо запертыми, в белый день охраняемыми добрым десятком стрельцов воротами.
Подъехавший возок остановился на самом въезде, однако из него никто не показывался, и тогда стражник, сам распахнув дверцу, строго спросил:
– Кто таков?
Ему никто не ответил, и тогда стражник заглянул внутрь возка. Первое, что он увидел, был длинноствольный рейтарский пистолет с колесцовым замком фряжской работы. Его резная рукоять выглядывала из седельной кобуры, повешенной на внутреннюю стенку противоположной, оставшейся закрытой дверцы. Страж перевёл взгляд на путника, тихо сидевшего в глубине возка, и, враз забыв про любые вопросы, даже не решился открыть рот. Он хорошо знал этого человека, часто приезжавшего в Александровскую слободу. Перед ним, завернувшись в скромную дорожную епанчу, сидел сам начальник царского Тайного приказа, и только боярская шапочка куньего меха со стрельчатыми отворотами, крытыми алым шёлком, давала понять, насколько высок сан прибывшего.
Страж молча отступил, осторожно прикрыл дверцу и взмахом руки приказал отворить ворота. Дубовые створки без малейшего скрипа раскрылись, и возок, проехав под надвратной церковью, завернул прямо к государеву двору. Там возок остановился, засидевшийся седок, покряхтывая, выбрался наружу и, глянув на башенные часы, стрелка которых, сделанная в виде солнечного луча, оставалась неподвижной, в то время как диск с цифрами-литерами вращался, по выложенной плитняком дорожке направился к царскому дворцу. Парадное, со скатной крышей на четырёх каменных столбах, длинное крыльцо-лестница вело прямо на верхние палаты. Стряпчие, охранявшие вход, узнав гостя, без слов отступили в стороны, и начальник Тайного приказа стал тяжело подниматься по ступеням.
В палатах гостя провели по переходу и оставили перед неприметной дверью. Только здесь дьяк сбросил свою дорожную епанчу на стоявшую у стены скамейку и приоткрыл дверь:
– Дозволь, государь…
Царь, сидевший возле небольшого, накрытого скатертью стола, кивнул, и дьяк, входя, огляделся. Палата была совсем небольшой, сводчатый, расписанный травами потолок нависал низко, зато через окно с множеством цветных стёкол в переплёте проникал радостный свет. Вот только, судя по всему, царь думал тяжкую думу, и это было истинно так. Иван Грозный пребывал в великой тревоге. С юга на пределы его царства надвигалась беда. Надежды отстоять полуразрушенную после прошлогоднего пожара Москву малым войском не было. Правда, сбор войска шёл, однако после трат Ливонской войны нехватка дворян и детей боярских очень даже давала о себе знать.
Подняв глаза на вошедшего, царь глухо сказал:
– Выкладывай…
– Государь, худые вести…
Дьяк сбился, но царь нетерпеливо махнул рукой:
– Говори!
И начальник Тайного приказа с запинкой продолжил:
– Девлет-Гирей собрал сорок тысяч конного войска. С ним десять тысяч ногаев, черкесы…
– Черкесы? – перебил дьяка царь. – Так они ж сами к нам…
– Люди они разные, государь, – осторожно напомнил дьяк. – Одни одного хотят, другие – иного. Оно так, всяк свою выгоду ищет.
– У нас тоже, – лицо Грозного потемнело. – Удельные князья про свои уделы забыть не могут, всё ещё из-под царской руки выйти ладят…
Заметив, как нахмурился Грозный, дьяк поспешил утихомирить царя, сказав:
– Девлет-хан наше пограничье возмутить ладил, так «волкоголовые» его мурз выгнали.
– Это доброе дело. – Грозный довольно кивнул и напомнил: – Ты скажи мне, с чем ещё крымский хан на нас идти наладился?
– Султан Девлет-Гирею двадцать тысяч пехоты дал, – сообщил дьяк.
– Выходит, турки тоже… – Грозный задумался, а потом глянул на дьяка. – Это всё?
– Нет, – сокрушённо покачал головой дьяк. – Ещё султан Девлет-хану осадный наряд[83] выделил, а семь тысяч янычар турецких беев-правителей сопровождают…
– Значит, с двух сторон война… – поник головой Грозный.
– Вроде как с одной, – негромко произнёс дьяк.