– Элегантненько… – Кьяртан забрал тарелку к своему чертежному столу.
Лео вышел в раздевалку, где висел телефон-автомат. Опустив в щель монетку в десять эйриров, набрал номер. Он долго ждал, слушая гудки, и уже собрался сдаться, когда ему ответил мужчина, которому, казалось, было трудно дотянуть трубку до уха.
– Добрый день…
– Ха…хе… херра Лёв… Лёве?
– Да…
– Это… Пушкин!.. О, да!.. О, да!..
– Привет! Ты, значит, уже вернулся из Крисувика?
– А ты мне звонил?
– Да…
– Откуда ты знаешь, что я был в Крисувике?
– Ты сам мне сказал.
– Да? Это была шутка.
– Нам нужно встретиться.
– Уфф, сейчас это сложно.
– А когда ты сможешь?
– Ох… так… так… скоро закончу… скоро закончу…
– Я заканчиваю в пять.
– Пушкин не может говорить с Лео… Пушкин с осведомителем…
– Ты смог узнать, о чем я тебя просил?
– Хе… ха… да… да…
– Я буду дома в полшестого.
– Пока, приятель… ха… ха…
– Пока.
– Ха… ха… ха…
Лео повесил трубку. Пушкин явно был в постели с дамой. Просто невероятно, как он был популярен у женщин, несмотря на наличие хвоста. А может, благодаря хвосту?
Лео, сидя на табуретке во дворе, доил козу. Он плавно потягивал за соски, и парное молоко шипящими струйками ритмично било по стенкам ведра. Других звуков в мире не было. На минуту оторвавшись от своего занятия, он повыше подтянул молнию на куртке. Поднимался ветерок, и на тротуаре вдоль стены дома нарисовались редкие, разрозненные капли дождя.
Потянул, ш-ш-ш, потянул, ш-ш-ш…
– Херра Лёве?
Он оглянулся на голос: во двор из-за угла дома заглядывал невысокий, но стройный мужчина в белом смокинге, с черной бабочкой и в солнцезащитных очках, таких же темных, как и его гладко зачесанные волосы. Это был Пушкин.
– Ты просто шикарен!
– Да это в посольстве был фуршет. – Прикурив сигарету “Честерфилд”, Пушкин выпустил облачко дыма и задумчиво добавил: – Сельдь, сельдь, сельдь…
Лео заметил, как в окне третьего этажа мелькнуло любопытное лицо.
– Слушай, может, тебе лучше внутри подождать? Я тут еще повожусь немного. А там уже Энтони пришел и чайник горячий.
– Спасиба!
Пушкин исчез за углом дома. Коза сердито проблеяла – видимо, Лео неосторожно потянул за сосок, когда Пушкин по-приятельски небрежно бросил ему это русское “спасиба”.
С их последней встречи внешний вид и манеры Пушкина стали куда изысканнее. Еще бы, ведь пример для подражания у него был не последнего сорта – сам Александр Алексеев. Тот постигал искусство одеваться в Париже, куда был заслан после окончания войны, и ему не раз и не два удавалось оказаться на шаг впереди экзистенциалиста Сартра в предсказании длины пальто будущего сезона. К тому же этой осенью все газеты пестрели возбуждающими новостями о фильме “Доктор Ноу”. Там рассказывалась история агента 007, который стал достойным преемником Джона Ди – мага и шпиона ее величества Елизаветы Первой. А 007 был истинным образцом стиля.
Это раскрасило существование таких людей, как Пушкин, новыми красками. Жизнь советского шпиона в Исландии, где вообще ни черта не происходило, была не очень-то гламурна. От сведений, которые ему предоставляли здешние левые, было мало толка, потому что их никогда не допускали ни к какой мало-мальски важной информации. В основном они писали доносы друг на друга по поводу разных бухгалтерских махинаций в связи с импортом цанговых карандашей, бритвенных лезвий, монтировок или как там еще называлась та мелочовка, на ввоз которой из Болгарии у них имелась лицензия. Главным осведомителем Пушкина на американской авиабазе был умственно отсталый мужичок, который работал на подхвате у завхоза столовой рядового состава. Мужичок собирал там какие-то крохи – например, объявления о развлекательных мероприятиях, танцах, бинго, барбекю и тому подобное, но, по мнению Пушкина, это было лучше, чем ничего. В обмен на информацию Пушкин был вынужден одаривать мужика всякими значками и вымпелочками, потому что идиот совсем не пил. Таким манером Пушкину удалось наскрести достаточно сведений о перемещениях сил на Кеплавикской авиабазе для того, чтобы начальство в Москве повысило его в чине.
ОПЕРАЦИЯ “БЕЛЛА”
На Западе женщины не пользуются таким уважением, как в странах с коммунистическим взглядом на два биологических пола Homo sapiens.
Как тебе, без сомнения, известно из твоего опыта пребывания в странах, порабощенных мировым капитализмом, западные женщины используются прежде всего для деторождения и услаждения мужчин. Ты никогда не увидишь голландку на судостроительной верфи со сварочной горелкой в руках, француженку, укладывающую тротуарные плиты, или испанскую сеньориту, таскающую уголь в шахте. О, нет! Поэтому их уважают очень и очень мало или вообще не уважают. Да! И даже если какой-нибудь муж в Брюсселе использует супругу вместо боксерской груши, она не сможет от него избавиться. Там дела обстоят не так хорошо, как в эгалитарном Советском Союзе, где мы можем, если нам понадобится, пожениться и развестись в течение пяти минут. А еще западные женщины не могут воспользоваться правом человека на выбор полового партнера по своему вкусу и настроению. Нет, они полностью зависимы от своих мужей-капиталистов!
Эти знания вкупе с твоим пониманием коммунистического учения и внешней привлекательностью, присущей тебе благодаря воспитанию в духе общего идеала, ты и будешь использовать в своей работе. Это станет твоим вкладом в грядущую мировую революцию.
Пушкин переехал из кухни посольства на улице Гáрдастрайти в отдельную двухкомнатную квартиру в районе Хлńдар. Теперь он должен был очаровывать одиноких рейкьявикских женщин с той же искусностью, с какой готовил для советского посла барсучье филе на подушке из краснокочанной капусты.
Одним словом, он заделался любовником телефонисток разных предприятий и учреждений. Его специально обучили, как их отбирать и охмурять. Большинство из них лишь недавно приехали в город, всем им без исключения мало платили, а жили они в подвальных квартирках или снимали угол у незнакомых людей – то есть были легкой добычей для такого красавчика русского, который вдобавок был столь прелестно неуклюж в манерах и смешно говорил по-исландски. Таких женщин было пруд пруди.
Но все же, как он их склонял работать на себя? Да очень просто. Независимо от своих политических симпатий, они тут же переходили на сторону мира во всем мире, когда Пушкин выкладывал на стол неоспоримые доказательства: например, снимки подземных бункеров исландских правителей, свидетельствующие, что те прежде всего заботились о спасении собственной шкуры, а обычный народ пусть себе горит и жарится в ядерном пекле – им это было до лампочки. На фотографиях можно было увидеть, как ничего не подозревающие посыльные Торгового кооператива передавали в отверстие на лужайке за величественным особняком министра поддоны с вяленой рыбой, водой, копченой бараниной, зеленым горошком, исландскими сагами, кровяной и ливерной колбасами, нутряным жиром, стопками ежегодников Исландского туристического общества (в кожаных, позолоченных переплетах), опаленными бараньими ножками и головами, мисой, голубым сыром, дягилем, сушеной треской, черникой и подшивками “Исландского юмора”. Сам министр стоял спиной к фотографу, в рубашке, и указывал посыльному на составленные в штабель бочки с надписью “Тюленьи ласты” [63]– все это можно было легко разглядеть с помощью увеличительного стекла Пушкина.
Чтобы женщины вдруг не поняли, что он пудрит им мозги, Пушкин периодически дарил им разную мелочовку – это в дополнение к редким ночевкам в отеле “Вальгалла”. Да, они охотно спали с ним. И не потому, что им было трудно найти себе партнера, нет, просто Пушкин был специально обучен постельным искусствам. Одним из этапов его подготовки была специальная практика в “ласточкином гнезде” КГБ, где его натаскивали на различные позы и позиции, которые в стране льда и пламени считались новым словом в искусстве секса. Это очень помогало в работе».
14
«Представители двух сверхдержав, сидя на кухне квартирки на улице Ингольфсстрайти, молча изучали друг друга. Это была их первая встреча. Они представились. Между ними, ровно посередине льдисто-голубого стола, стояла тарелка с блинами, у каждого в руке была чашка с кофе. Они не притрагивались к угощению – ни советский хвостатый шпион, ни американский теолог с бычьей шеей. Ни тому ни другому не приходилось ранее встречать данную разновидность человека.
Пушкин первым нарушил молчание:
– У меня есть хвост…
– У меня тоже! – с искренним энтузиазмом подхватил Энтони и опустил в чашку с кофе три кусочка сахара.
– Серьезно?
– Да! И это совершенно противозаконно!
– Вот как? Об этом Пушкину никто не говорил…
– Ты, конечно, извини, не знаю, как там у вас в Советском Союзе, но у нас в Луизиане… – Энтони с протяжным “э-э-эх” махнул рукой. – Да еще если рожден и взращен “нигером”, тогда вообще мама дорогая…
Пушкин поправил на шее бабочку и бросил взгляд на окно, будто просчитывал путь к отступлению, если кухня вдруг наполнится чистокровными исландскими полицейскими, которые разыскивают индивидуумов с незаконными “стертурами”, “стири”, “стелями” и прочими запрещенными хвостами. По оконному стеклу брызгала редкая морось, на дворе сгущались сумерки.
– И что с такими делают?
– Что делают с преступниками?
– С преступниками?!
– Конечно! А как еще это назвать, если не преступлением? Наказание может быть любым, от каторжных работ до электрического стула!
Пушкина пробил пот:
– Но ведь тут ничего невозможно поделать!
– Это спорный вопрос… – ответил теолог.
Пушкин поежился и поднес к губам чашку: видимо, всё, что говорят об этих капиталистах, – чистейшая правда…
Наконец в дверях кухни, с подойником в руках, появился Лео. Энтони, положив на стол свои черные ручищи и растопырив пальцы, изучал собственные ногти. Пушкин дул на кофе, уставившись на край чашки. Лео выудил из шкафа воронку и принялся разливать молоко по бутылкам. Никто не нарушил молчания, пока Энтони не откинулся на спинку стула, отчего тот жалобно заскрипел: