Толстые щеки ее побледнели. Губы дрожали.
— Да ну тебя, — сказала Туся, невольно улыбнувшись.
Асмик обрадовалась так, словно получила желанный подарок.
— Помиришься с ним, да?..
Мир был восстановлен, только Туся поймала себя на том, что ей не хочется больше смеяться над Асмик, поддразнивать ее. Не хочется, и все.
И даже когда кто-то из ее поклонников-десятиклассников обронил пренебрежительно, в надежде рассмешить Тусю: «Асмик похожа на шар, наполненный горячим паром», — Туся резко оборвала:
— Не тебе судить об Асмик!
Она удивлялась ей. Удивлялась и в то же время незаметно для себя привязывалась к Асмик.
Ей уже не хватало этой искренности, лишенной расчетов, открытой доброты, сквозившей в каждом поступке Асмик.
И в конце концов она поняла: Асмик и не думала надевать на себя какую-то непробиваемую броню.
Она была такая от природы и потому могла разрешить себе роскошь никогда не притворяться.
Она говорила и делала то, что чувствует, не изменяя себе ни на йоту.
Туся первая предложила ей:
— Мы с тобой друзья на всю жизнь. Идет?
— А как же? — ответила Асмик.
Когда они окончили школу и Туся стала встречаться с Ярославом, она рассказала о нем Асмик.
Асмик прежде всего опечалилась за Сережку.
— Я познакомлю тебя с Ярой, — предложила Туся.
Но Асмик отказалась знакомиться.
— Я его заранее не люблю…
Туся уговаривала, смеялась, сердилась, пробовала даже обидеться — ничего не помогало. Асмик стояла на своем. И Туся отступила.
Не хочет, не надо, и Ярославу не велика честь добиваться ее расположения. Для него важно одно, чтобы Туся его любила, а до остального ему, в сущности, дела нет.
Однажды зимой, примерно за полгода до начала войны, Туся и Сережка договорились пойти в свою школу, на традиционный вечер встречи.
Эти встречи устраивались каждый год. Приходили обычно и те, кто учился давным-давно, и совсем недавно окончившие.
— Иногда неплохо вернуться к юности, — сказал Сережка. Он предвкушал удовольствие вновь побывать в знакомых стенах, да еще вместе с Тусей.
Предупредил ее с самым серьезным видом:
— Я буду ослепительно элегантен, так что учти…
— Наденешь новый костюм? — спросила Туся.
— Само собой, и белую рубашку, даже галстук, хотя ты знаешь, галстук — не моя стихия…
Туся тоже решила блеснуть нарядом, надела синее платье, белые бусы, белый лайковый пояс.
Посмотрела на себя в зеркало, осталась довольна. Как будто бы хороша, не к чему придраться даже самому взыскательному взгляду.
И тут позвонил Ярослав.
— Я взял билеты в кино, на последний сеанс…
— Не могу, ухожу на вечер в старую школу, — с сожалением сказала Туся.
— В школу? — переспросил Ярослав. — А что, если возьмешь меня, можно?
— Спрашиваешь! — ответила Туся.
Она дала ему адрес школы, условилась встретиться в актовом зале.
Против своего обыкновения, Сережка пришел чуть позднее Туси. Она увидела его издали, отметила про себя: новый костюм сидит мешковато, галстук стягивает шею, должно быть, порядком стесняет, и Сережка, наверно, мечтает улучить момент и снять его.
Она хотела было окликнуть его, но вдруг заметила Ярослава. И забыла тут же о Сережке, обо всем позабыла.
А Сережка увидел ее и пошел к ней сквозь толпу танцующих. Туся улыбалась, и он шел на ее улыбку.
И вдруг остановился. Какой-то незнакомый парень, одетый в щегольскую куртку, обогнал его. Он подошел прямо к Тусе. Тусина улыбка предназначалась ему.
Сережка повернул в другую сторону. Потом издали посмотрел на Тусю, и она увидела его, и взгляд ее стал холодным, отстраняющим.
И Сережка понял: Туся боялась, как бы он не подошел к ней.
Он не подошел. И не говорил с нею после обо всем этом. Как не было ничего. И она не говорила. Оба молчали, словно сговорились.
И вот прошли годы, много лет, а Тусе до сих пор помнился этот давний случай. И она, кляня себя и терзаясь, страстно мечтала, понимая всю несбыточность своего желания, — мечтала вырвать из прошлого этот день, один только день.
13
Володя Горностаев любил говорить в глаза людям то, что о них думает. А так как он относился решительно ко всем скептически и умел отыскать в каждом что-либо дурное, мысли свои он высказывал с прямотой, которая мало кому нравилась.
На него, естественно, обижались, а ему было все равно. Себя он считал умнее, талантливее всех.
— Так ли это необходимо говорить человеку прямо в глаза неприятные вещи? — усомнилась однажды Асмик.
Он ответил:
— Но это в логике моего характера.
И она приняла его слова как должное. В логике характера, — стало быть, так оно и есть и иначе не может быть.
У него был трудный характер. И на редкость неуживчивый. За несколько месяцев своей работы он успел перессориться со многими врачами и сестрам говорил в лицо несусветные дерзости и даже профессору Ладыженскому, благоволившему к нему, выпалил:
— Ваши методы устарели, как и вы сами…
Но Асмик принимала его таким, какой он есть, со всеми его причудами и недостатками. Она любила его.
С самого начала, познакомившись с нею, он посчитал ее уродливой. Так и сказал ей при первой же встрече:
— А вы, голубушка, на личность весьма страхолюдны.
Асмик не смутилась:
— Вы шутите, конечно, или у вас аберрация зрения.
Она сказала это так просто, так уверенно, что он на секунду даже опешил, пристально вглядываясь в ее лицо. Может, и в самом деле ошибся?
Асмик продолжала:
— Моя мать дружила с Сарьяном. Мать у меня тоже была толстая и красивая. А Сарьян говорил: «Женщина должна быть либо подобна терракотовой статуэтке, либо обладать откровенно пышными формами, воспетыми Рубенсом и Малявиным». Считайте, что я принадлежу ко второй категории.
— Постараюсь, — усмехнулся Володя. — Хотя на мой взгляд — вы уродина!
Ей все нравилось в нем — и дергающиеся губы, и мрачные, чуть скошенные к вискам глаза, и постоянно растрепанные волосы.
В раздевалке она осторожно, чтобы не заметил дядя Вася, быстро прижималась щекой к Володиному пальто.
Володя жил один, снимал комнату где-то в Перловке. Родители его проживали в Костроме, он неохотно говорил о них.
Однажды сказал Асмик:
— Мать у меня второй раз замужем. Как будто бы удачно. — Потом мрачно добавил: — Для нее, конечно.
У Асмик сердце болело при виде обтрепанного воротничка его сорочки, старых ботинок с оборванными шнурками.
— Вы, наверно, плохо питаетесь, Володя, — сказала она ему.
Он ответил:
— Пожалуй, да. Мой аппетит обгоняет мои возможности…
Это было сказано не очень понятно, но, как бы там ни было, Асмик задумала пригласить его к себе, угостить на славу. Она была хлебосольна и еще отменная кулинарка, но как подступиться к нему — не знала.
Он сам разрешил ее сомнения. Как-то, выходя вместе с нею из больницы, сказал:
— Ужасно хочется чаю. Хоть бы напоили когда…
Асмик обрадовалась:
— Хоть сейчас!
С ужасом вспомнила: дома, кроме сыра и кофе, нет ничего. Но она не привыкла отступать.
Взяла его за руку, решительно повела за собой.
— Поехали…
Приехав домой, она усадила его на тахту, сунула в руку яблоко, сказала строго:
— Сидите, жуйте, а я покамест похозяйничаю.
— Только не очень долго, — сумрачно ответил он. — А то я с голоду могу все ваши подушки на тахте сжевать.
Но она одной ногой уже была на лестнице, помчалась в гастроном на углу. Недаром ее все считали чертовски энергичной.
Бросилась к директору магазина, задыхаясь, выпалила:
— Я — врач. Живу вон там, рядом. Ко мне приехали друзья, помогите!
Ошеломленный директор, разумеется, ничего не понял.
— Чем помочь? Что надо сделать?
— Быстро заказ. Прошу вас. Чтобы ни минуты в очередях!
И директор сказал:
— Всего-то навсего? Да со всей душой…
Она примчалась домой, увешанная покупками, словно елка игрушками.
Володя удивился:
— Банкет толкаете? На сколько персон?
— Живо за стол, — вместо ответа скомандовала Асмик.
Он послушно сел за стол, налил себе коньяк, закусил шпротами.
— Вы угадали, я люблю шпроты.
Асмик просияла:
— Правда? А ветчину любите? Смотрите какая, совершенно без жира, розовая…
Он откинулся на стуле.
— Вы и вправду добрая. Я заметил, вас все любят.
— Это плохо, когда все любят, — недовольно ответила Асмик. — Значит, всем вольно или невольно угождаешь.
— Разве? — спросил Володя.
— Мне так кажется. Это как вода, которая принимает форму любого сосуда.
Он выпил еще коньяку, сказал внушительно:
— Если бы я имел некоторое право на вас, я бы предостерег вас.
— От чего?
— Не знаю. От многого. Прежде всего я бы настоял, чтобы вы не были такой доброй.
— А я вовсе не такая уж добрячка.
— Вы не добрячка, вы добрая. А знаете, я понял, добро следует делать осторожно.
— Как это осторожно?
— Вот именно, осторожно, — повторил он. — Есть люди, которые не прощают добро. Ведь не каждый человек способен не отплатить злом за добро. Есть такие, которым тягостно чувствовать на себе чью-то доброту…
— Я не встречала таких, — сказала Асмик.
— А я встречал. Это было еще там, в Картушинской больнице. Там был один врач, не из самых лучших, но человек старательный. У него ЧП случилось: пошел на аппендицит, и вдруг неожиданно в толстых кишках инфильтрат. Он так замер и не знает, что делать, хоть стой, хоть падай. Тут, правда, старшая сестра, у нас там преотличная сестра была, — Володя усмехнулся. — Вы бы, конечно, определили ее — чудо. Так вот, она сообразила, за мной бросилась, я тут же, в больничном дворе жил, приволокла меня, я, признаться, уходить нацелился, было у меня некоторое неделовое свидание, однако пошел…
— И дальше что?
— Дальше ничего. Как водится, сам взялся за все это дело…
— И что же?
— Все обошлось. У меня, если хотите знать, проколы не часты!