Телефон давно отключили за неуплату счетов, поэтому он спустился к телефонной будке и набрал ее номер. Изабель, только что вышедшая из ванны, велела ему идти ложиться спать и не устраивать суеты… и, кстати, кто-то пишет ей глупые записки с угрозами; забавно, правда? Эрл положил трубку, отыскал в кармане еще два пенни и набрал номер Пеппи.
– Привет, милая. Надеюсь, не разбудил?
Голос Перпетуи звучал напряженно:
– Нет, я не спала. Ты знаешь, произошло нечто ужасное.
И она рассказала ему о пугающей записке.
Эрл успокоил ее:
– Изабель тоже такую получила. Кто-то в Элизиуме решил над вами подшутить. Не забивай ерундой свою красивую головку. – И, поскольку эта глупая тема занимала все ее мысли, ничего не сказал о том, что занимало его собственные. – Иезавель спустила записку в унитаз. Сделай то же самое и ложись спать. Спокойной ночи, моя милая.
Он вернулся в квартиру, включил электрический камин и стал ждать, когда его красное свечение подожжет скрученную бумажку, чтобы он мог прикурить сигарету.
Загасив пламя, он заметил, что бумага разрисована с одной стороны человечками, цифрами и перекрещенными линиями. С другой стороны было написано: «ЭРЛ АНДЕРСОН, ТЫ БУДЕШЬ УБИТ…»
Этот листок бумаги он достал из кармана – вероятно, записку подложили не ранее часа назад. И Изабель получила такую же, и Перпетуя. А он, Изабель и Перпетуя…
Никакими силами невозможно было стереть воспоминание о побелевшем лице того мальчика – когда он, Изабель и Перпетуя отправили его на смерть.
Глава 3
Инспектор Кокрилл знал Перпетую Кирк еще по прежним дням в Северном Кенте. Инспектор Кокрилл знал почти всех в Северном Кенте. В начале войны он заметил ее имя в газетах в связи с печальным делом о самоубийстве. Он тогда приехал в Лондон и тайно провел небольшое частное расследование. Коки терпеть не мог Лондон: все спешат, бегут, мечутся и говорят с иронией: «А вот и наш инспектор – гроза преступного мира…»
Тем не менее сейчас он снова был в Лондоне. Сидя на краешке раскладного дивана Перпетуи Кирк, он вертел сигарету в темных от никотина пальцах и вглядывался в лицо собеседницы пронзительными ярко-карими глазами – стреляный деревенский воробей, запертый на время в городской клетке и не получающий от этого никакого удовольствия.
– Так вышло, Пеппи, что я приехал на несколько дней. Получил твое письмо, и вот я здесь. Что произошло?
Его строгий тон давал понять, что произойти должно было что-то, стоящее всех этих забот, – а не то!.. Кокрилл затянулся, прикрывая сигарету от сквозняка худой загорелой рукой.
– Коки, я прочитала в газетах, что ты приехал в Лондон на эту вашу конференцию, и вот набралась храбрости тебе позвонить… Надеюсь, ты не против.
– Я уже сказал, что не против, – проворчал он. – Выкладывай, что тебя беспокоит.
Пеппи сидела перед ним, сжавшись комочком в единственном кресле, и выглядела очень юной и беспомощной. Она напомнила инспектору ее красавицу-мать, – он горячо надеялся, что Пеппи не выросла такой же дурехой.
– Ладно, не обращай на меня внимания – всем известно, какой я брюзга! Что случилось, детка?
И Пеппи рассказала ему о рыцарском спектакле в Элизиуме, о собрании труппы и репетициях, поведала все про Изабель, Двойного Брайана, Мамудорогую и мисс Сволоч… нет, Сволок, мистера Порта и Эрла Андерсона. И о записках с угрозами.
– Коки, ты думаешь, я встревожилась зря? Или мне есть о чем беспокоиться?
– Пожалуй, пятьдесят на пятьдесят, – задумчиво произнес инспектор, глядя на дымок сигареты, вьющийся между его пальцев. – Да, вполне вероятно, что это так называемый розыгрыш. Однако розыгрыш жестокий, с гораздо более злым намерением, чем просто вас троих озадачить. С другой стороны, если некто всерьез замышляет убийство, особенно убийство с мотивом мести, он склонен оповещать жертву заранее. Быстрая и неожиданная смерть ему не кажется достаточной расплатой: он хочет увидеть, как жертва страдает.
– Или он желает быть… честным.
– Что ж, весьма британский взгляд на вещи, – сухо сказал Кокрилл. – Не стреляй в сидящую птицу, да?
C какой птицей можно сравнить бедную Пеппи? С чибисом, подумал он, и представил себе маленького чибиса, неподвижно лежащего в траве: мягкие гладкие перья поблескивают, красивая головка болтается на безжизненной шейке…
– Жаль, я выбросила ту записку, – виновато проговорила Перпетуя. – Но Эрл сказал, что Изабель выбросила свою в унитаз и что я должна сделать то же самое. Потом, правда, он тоже такую получил…
– И больше никто не заявлял о получении подобной записки?
– Только Изабель, Эрл и я. – И она добавила несчастным голосом: – Ты, Коки, конечно, помнишь про Джонни?
Перед мысленным взором инспектора замелькали заголовки дешевых газет: «ЕГО ВОЗЛЮБЛЕННАЯ БЫЛА НЕВЕРНА! МОЛОДОЙ СОЛДАТ СОВЕРШАЕТ САМОУБИЙСТВО!» И комментарии коронера: «Этот превосходный молодой воин бросился в объятия смерти, узнав, что он предан!» Было много сентиментальных рассуждений о его брате-близнеце. Джонни был неразлучен со своим братом, но в начале войны он оторвал себя от семьи, чтобы приехать в Англию и сражаться. Его отец, братья и сестра говорили, что однажды японцы захватят Малайю, поэтому их долг – остаться и защищать родной дом. Однако Джонни не хотел ждать; он отправился в Англию один, а близкие остались, и их захлестнула ожидаемая катастрофа. Они сражались за отчизну, а Джонни, не в силах противостоять врагу, подобравшемуся к сердцу, пал от собственной руки. «ЕГО ВОЗЛЮБЛЕННАЯ БЫЛА НЕВЕРНА! МОЛОДОЙ СОЛДАТ СОВЕРШАЕТ САМОУБИЙСТВО!»
Кокрилл сказал с непривычной нежностью:
– Мальчик, вероятно, все равно был бы убит, дитя мое. Впереди его ждал Дюнкерк, Пустыня или «День Д»…
– Тогда он умер бы гордым и счастливым, – сказала Перпетуя.
Инспектор Кокрилл сомневался, что в те горькие дни кто-нибудь умирал, испытывая гордость или счастье, – даже за родину. Но женщины всегда сентиментальны. Он тяжело поднялся с дивана и стряхнул сигаретный пепел с потрепанного старого макинтоша на ковер.
– Давай сходим в этот твой Элизиум, посмотрим, может, услышим там что-нибудь полезное.
В Кенте одно только появление инспектора Кокрилла вселило бы в сердце шутника или убийцы такой ужас, что тот сразу притих бы и потом сидел тише воды, ниже травы. Но они – в Лондоне. Коки надел мягкую фетровую шляпу и мелкими, слегка шаркающими шагами поспешил за Перпетуей. Все равно он уже пропустил сегодняшнее заседание этой адской конференции!
Одиннадцать рыцарей, которых удалось привлечь к участию в спектакле, проходили интенсивное обучение под руководством мистера Порта и Изабель, начальственно взирающей на них из своей башни и командующей всеми сверху. Сцена и задняя комната – постоянные объекты, встроенные в Элизиум-холл – занимали узкий сектор круглого здания. Арка в зубчатой стене была единственным выходом со сцены в заднюю комнату, откуда вторая большая дверь вела в лабиринт полутемных подсобок, служивших актерскими грим-уборными. Из этого лабиринта другие двери выводили на задний двор, где устроили импровизированную конюшню.
У двери между коридором и задней комнатой терпеливо несла вахту мисс Сволок. Комната была совершенно пуста – лишь двенадцать крючков на стене, и с одного из них свисал, словно детская пижама, раскрашенная под жесть рыцарский доспех, застегнутый на молнию и шнуровку на спине, придуманные для облегчения одевания рыцарей. Над доспехом висел шлем, лихо нахлобученный на колышек, с которого свисал также длинный бархатный плащ бутылочно-зеленого цвета. На сцене Брайан Бриан, одетый в доспехи и белый бархатный плащ, грациозно сидя в седле, вел за собой рыцарей в хороводе «большой цепи»; смешные жестяные забрала рыцарей были подняты, чтобы бедолаги видели, куда идут.
– Внутрь круга и наружу, внутрь и наружу! – командовала Изабель, свесившись с балкона и не принимая во внимание то обстоятельство, что как минимум для половины рыцарей ее указания будут абсолютно неверны. Они наконец выбрались из образовавшегося хаоса и замерли на своих местах в ожидании ее речи: восемь – полукругом у края сцены и лицом к зрителям, трое – спиной к залу и лицом к королеве. Изабель отступила в башню и появилась снова, когда луч софита добрался до балкона.
– О, рыцари Англии… – В ее стихающем голосе зазвенели гневные нотки: Эрл Андерсон в красном плаще, сидя в седле, лихорадочно шарил рукой среди листьев плюща.
У инспектора Кокрилла, который вместе с Перпетуей наблюдал за репетицией из центра зала, вырвался саркастический смешок.
– Никогда не видел рыцарского спектакля, который не был бы копией этого! Старики в Кенте постоянно их устраивают!
Изабель сердито повысила голос:
– Какого дьявола ты там делаешь с громкоговорителем, Эрл?
– Да не могу найти чертов выключатель, – раздраженно ответил Эрл. Прикрыв глаза рукой, он поискал в зале мистера Порта. – Говорил же вам, это слишком высоко! У меня руки не по четыре фута длиной!
Рыцари ерзали в седлах и, хихикая, переглядывались.
– Нам нужно опустить переключатель, – сказала Изабель. – Пусть Чарити этим займется.
Джордж Эксмут, сидевший на лошади у подножия башни, справа от нее, поднял глаза.
– Мама в Шотландии. Здесь она уже закончила работу.
Изабель начала было неодобрительно отзываться о Чарити и всех ее работах, когда Эрл отыскал переключатель, и усилители начали делать то, что им полагалось. Слова Изабель прогремели над залом подобно трубному гласу. Негромкое хихиканье рыцарей перешло в полноценный хохот. Изабель перегнулась через декоративные перила и принялась изливать возмущение на несчастного мистера Порта – самую легкую мишень для ее раненого тщеславия. Рабочие и девушки-демонстраторы по всему залу прекратили болтовню, чтобы посмеяться над тирадой, гремящей в проходах. Внезапно осознав, что происходит, Изабель исчезла в окне. Спустившись по лестнице и выйдя из башни, она подошла к краю сцены и сердито уставилась туда, где беспомощно смеялся мистер Порт, стоя между инспектором Кокриллом и Перпетуей.