Она не могла заснуть. Наконец встала, надела брюки и свитер. Комната показалась невероятно тесной – ей нужен воздух. Тихо, чтобы не разбудить соседей, девушка вышла из дома. Часы на церкви пробили один раз… два… три.
Улицы выглядели ужасно странными. За последние семь лет Перпетуя не выходила из дома позже того времени, когда закрываются пабы. Эрл любил засиживаться допоздна, болтая о пустяках с людьми, чьих имен он не знал, чьи заботы его не интересовали, кого он никогда прежде не видел и кого мысленно называл просто «местные». В половине одиннадцатого или двенадцатого они возвращались в его квартиру или шли к Перпетуе и там пили чай или кофе. Когда Эрл бывал в городе, именно так проходили почти все вечера. Однако сейчас улицы были совсем иными. Сейчас они были тихие и совершенно пустые. На порогах теснились молочные бутылки с неопрятными белыми воротничками на горлышках, ожидая человека, который заберет их завтра утром, вымоет и снова пустит в работу. Мусорные баки выставляли напоказ свое неприглядное содержимое, невольно напоминающее о тленности всего живого; время от времени неподвижный воздух тихо вздыхал, и аромат разложения уносило ветром. Листья платанов трепетали, шепча послания мусорных баков: «Все тлен, все смерть…» Фонари бросали тени от угловатых стен – черные и бездонные, как вечность. Парочку, возвращающуюся домой с поздней вечеринки, поглотил дверной проем: веселье уже выветривалось, завтра будут головные боли и ноющие животы. Красота исчезает… красота проходит… Только кошки беспечны и ничего не боятся, перебегая от тени к тени на плюшевых бесшумных лапках. Что такое смерть и разложение для этих ловких существ с девятью жизнями, каждая из которых полна приключений? Ничто!
Перпетуя пожалела, что вышла. Воздух освежал, зато внезапно возникшее чувство опасности давило на нее так же, как в душной квартире. «Если бы я была кошкой, – подумала она, – а все три угрозы – смертью, то у меня осталось бы только шесть жизней. А затем нападение в подсобке, и голова… Каждый раз я могла умереть. Так что осталось только четыре жизни – не так уж много между мною и вечностью. Не так уж много между угрозой убийства и убийством». Перпетуя развернулась и торопливо пошла обратно. Но затем сам тот факт, что она спешит, показался ей пугающим, и она замедлила шаг. Цок-цок-цок – стучали каблучки по мостовой в тишине ночи.
Кто-то ее преследовал.
Внезапно она исполнилась уверенности: ощущение опасности рождено не только ночью, ветром и тенями – еще прежде, чем она осознала, ее уши уловили звуки шагов. Мягкое «топ-топ-топ» отдавалось от тротуара.
Если остановиться на мгновение, замрут ли чужие шаги?.. Но она не смела остановиться. Перпетуя перешла на мелкую рысцу, то и дело оборачиваясь через плечо, вглядываясь в таинственную тень, туда, откуда доносились пугающие звуки.
Тонкий высокий голос внезапно окликнул:
– Перпетуя!
Она ускорила шаг.
– Перпетуя, остановитесь! Я убийца!
Она зашептала молитву, перешла на бег, однако ноги, будто налитые свинцом, тащили ее по бесконечному тротуару со скоростью улитки. «О боже! Только не сейчас! Не сейчас, когда я одна здесь, в темноте… Не позволь меня убить, не позволь задушить тут одну в темноте… Не позволь мне увидеть глаза убийцы, увидеть его руки, сомкнутые на моей шее…» Прожить так долго, столько думать, мечтать и планировать, так много страдать, а теперь прийти неожиданно к такому финалу, испытать краткий момент ужаса и умереть одной здесь во тьме!.. Она подумала об Изабель, которая, обернувшись, могла увидеть убийцу, стоящего в тени башни, об Эрле, застывшем от леденящего ужаса при виде внезапно изменившегося выражения дружеских глаз… «О боже, спаси меня! Спаси меня! Не позволь мне умереть».
За всеми этими дверьми спали люди, добрые люди, дружелюбные, здравомыслящие, готовые спасти, но не ведающие, что в нескольких ярдах от них бежит девушка, слишком испуганная даже для того, чтобы звать на помощь. Перпетуя свернула наконец на свою улочку, и тут ей показалось, что шаги преследователя затихли. Она двинулась на дрожащих ногах к подъезду, и, всхлипывая от облегчения, потянула на себя дверь, одновременно роясь в кармане в поисках ключа.
Из темноты возникли две руки, схватили ее и потянули вниз. Тени сомкнулись.
Глава 11
В своей скромной гостинице инспектор Кокрилл беспокойно ерзал в непривычной постели. Лондон! Мало того, что тебя будят, дабы возвестить о наступлении каждого часа, так еще сотни шумных устройств напоминают о времени каждые пятнадцать минут. Половина четвертого… Он крутился с боку на бок, изнывая от жары, и терзал свой усталый мозг головоломкой из картинок. По другую сторону парка, в мансардной комнате, Двойной Брайан бормотал во сне одно имя. В пансионе, расположенном неподалеку, мисс Сволок сидела на постели в пижаме, выводя что-то карандашом в маленьком блокноте, а мистер Порт неподвижно лежал в узкой постели, глядя в невидимый потолок, цепенея от страха из-за всего, что всплыло, и из-за того, что еще наверняка всплывет, и гадая, что произойдет, когда вся правда выйдет наружу. Изабель была мертва, Эрл был мертв, Брайан Бриан спал, Эдгар Порт смотрел в потолок, а Сьюзан Сволок все писала и писала. Тем временем Джордж Эксмут стоял у двери дома в Бейсуотере, держа в тонких руках упавшую в обморок девушку.
Он нашел в ее кармане ключ, тихо открыл дверь и подтащил Перпетую к квартире. Он заходил в этот дом пару раз, и каждая деталь обстановки отпечаталась в голове, как на фотографии. Второй ключ открыл дверь квартиры. Джордж занес девушку внутрь и уложил на кровать. Очнувшись, Перпетуя обнаружила, что Джордж сидит рядом, а ее руки и виски холодные и мокрые от воды, которую он плеснул на нее, чтобы привести в чувство. Он был ужасно бледен; его тонкие руки тряслись.
– Это я убил Эрла Андерсона и Изабель, – прошептал юноша. – Я не мог заснуть. И вот пришел к вам.
Она испуганно огляделась, ища какой-нибудь увесистый предмет для защиты. Конечно, это всего лишь Джордж Эксмут, почти ребенок, худой дрожащий мальчик с бледным лицом… и все же, говорят, безумцы хитры и сильны. Если уж Эрл не смог защитить себя… и Изабель… Перпетуя сосредоточилась и вспомнила, что безумцам следует потакать. Она нервно протянула ему руку.
– Вы… вы же не причините мне вреда, Джордж?
Он взял ее руку в свои. А потом повалился вперед, упал поперек кровати и разразился слезами.
Она тихо сидела, не отнимая руки.
– Не плачьте, Джордж! Пожалуйста, успокойтесь. Расскажите мне все, и мы вместе подумаем, что делать…
«Что нужно сделать, – подумала она, – это отправить его в Бродмур[12]. Бедный испуганный мальчик…»
Наконец он поднял залитое слезами лицо. Перпетуя взяла мокрую салфетку, которой он приводил ее в чувство, и, как ребенку, осторожно вытерла щеки.
– Теперь рассказывайте.
– Я шел в полицию, – проговорил Джордж, стуча зубами. – Я больше не мог этого выносить… пошел в полицию сознаваться. Думал, пройду мимо вашего дома, попрощаюсь с ним. Я часто бывал здесь ночью. Я видел свет в вашем окне и шел, глядя на него… и потом, когда свет не горел, Пеппи, я все равно шел и шел, чувствуя, что я рядом с вами. – Он опустил усталую горячую голову в свои руки и сказал несчастным голосом: – Я так сильно вас люблю.
– Нет, Джордж! – запротестовала она.
– Вы, должно быть, это знали, Перпетуя? Вы ведь не могли не знать, правда? Каждая мысль, когда-либо возникавшая в моей голове, была о вас. Ложась в постель, я не хочу засыпать, потому что тогда не смогу думать о вас. Иногда мне что-то снится, какие-то кошмары. Я полагаю, у меня все наоборот: днем живу в изысканных мечтах, а во сне знаю жалкую правду. Вы меня не любите, Пеппи, и никогда не полюбите, да? Я всего лишь неловкий школьник, маменькин сынок, ни опыта, ни уравновешенности… Вы не в силах поверить, что у меня имеется настоящий ум, который способен складывать два и два… и страдает. Вы не в силах поверить, что сердце такого молокососа, как я, так же может мучиться, как сердце взрослого мужчины. Юношеская влюбленность смешна, не так ли? Для вас я просто неуклюжий недотепа с длинными руками и ногами, неспособный к пониманию, чувству или мукам разбитого сердца, неспособный ни к чему деликатному и возвышенному. Глупый мальчишка Джордж, привязанный к юбке матери, подросток, влюбленный в Перпетую…
Он замолчал и, сидя на краю кровати, отвернулся. Его руки понуро свесились между костлявых колен.
Перпетуя была потрясена горечью и болью в голосе юноши.
– Похоже, мы никогда ничего не знаем о страданиях других людей, – сказала она. – Но, возможно, мы с вами сумеем понять друг друга, потому что нам обоим пришлось тяжело. Знаете, Джордж, я была на пределе отчаяния. Говорят, раскаяние – худший ад, и мои страдания были именно раскаянием. Это правда, что я не обращала на вас внимания, правда, что даже если бы знала о вашей любви, не потрудилась бы вас понять… Но я вообще ни на что не обращала внимания и не желала ничего понимать. Я была слишком погружена в свое горе, чтобы замечать чужое. Поверьте, это не потому, что вы слишком юны. И, бог свидетель, не потому, что вы недотепа, как вы себя назвали, а потому, что со мной кое-что было не так.
Джордж поднял голову. Его опухшие покрасневшие глаза слегка утратили мученическое выражение.
– Понимаю, – сказал он.
Перпетуя сидела в маленькой комнате один на один с убийцей, а если он и правда убийца, то он мог быть только сумасшедшим. «Надо успокоить его, насколько удастся, – подумала она, – а затем направить в полицию». Она продолжила говорить с ним тихо и ласково, держа его тонкую руку в своей.
– Однако теперь для меня все иначе, Джордж, и если вы будете терпеливы и станете бороться с этим чувством, возможно, и у вас все наладится. Вы забудете меня, ведь я намного вас старше, и встретите девушку, которую сможете полюбить.
Он резко отнял свою руку.
– Вы хотите сказать, что влюблены в кого-то?