– Ах ты, Фома неверующая, – сказал я, – немедленно включай телевизор, а я пока приготовлю чай. Ты мне позволишь похозяйничать у тебя на кухне?
Чмокнув меня в щеку, женщина убежала в комнату и скоро я услышал слова диктора, передающего указы президента о назначении новых выборов и перенесении столицы в Билбордтаун.
Заварив чай, я разлил его в чашки и на маленьком подносике понес в комнату.
– Чай подан, – сказал я и склонился в полупоклоне, поставив чай на маленький журнальный столик слева от диванчика.
– Володя, ты извини меня, – сказала как-то виновато Катерина, – а то я про тебя подумала черт знает что. Я больше так не буду делать. Ты простишь меня?
Столик перед ее ногами и моя улыбка говорили о том, что шутка получилась удачной и что сегодня мы больше не будем заводить разговоров о политике, а я сейчас встану и посмотрю грампластинки, лежащие стопкой у старенького проигрывателя и мы с ней будем танцевать вдвоем, и она будет думать, что мы с ней на Венском бале в Хофбурге и все смотрят на нас, начав с полонеза и во время всего венского вальса. И Катерина в длинном белом платье и с блестящей короной. А в черном фраке и лакированных туфлях. Как все-таки давно я не был на Венском бале.
Северцев
Я шел и про себя ругал ту ситуацию, в которую попал с первым предложением банка провести расследование по исчезновениям в гостинице «International». Нужно было сразу отказаться и предоставить это дело кому-нибудь другому. А что, если бы за дело взялся другой, то это что-то бы изменило? Изменило, но только в частностях, а так бы мне пришлось быть статистом, исполняющим приказы правителей: выйти на демонстрацию и кричать: «смерть врагам народа!», иначе меня самого запишут во враги народа и ликвидируют, а всю мою семью будут гнобить как членов семьи изменника родина – ЧСИР. Все мы это уже проходили и все к этому движется, так пусть это остановится раз и навсегда, но под моим руководством. А Вульф непрост, так заворачивает дела, что без него ничего не делается, хотя он как бы ни при чем. И делать мне нечего, придется соглашаться с его предложением. Как оно все получится, я не знаю, но то, что меня ждет кромешный ад, в этом я не сомневаюсь. Что бы я или другой человек ни делал, все мы стремимся вниз, в преисподнюю, потому что правильного говорят, что благими намерения устлана дорога в ад. Поэтому не будем терзать себя думами и догадками, а просто утром проснемся и будет делать то, что будет под рукой. Не будем искать приключений на одно место, на котором человек сидит.
– Папуля, что я тебе сейчас расскажу, – заговорщицки зашептала мне дочь, встретив прихожей. – Мама сейчас пирожки делает с яйцом и луком, нам на кухне делать нечего, чтобы не мешать ей, а мы пойдем ко мне в комнату, и я тебе такое расскажу…
Заинтригованный я пошел за дочерью.
– Так вот, – говорит мне дочь, – мои какие-то знакомые привезли меня на дачу, дачей оказался большой терем из темного дерева с высоким крыльцом и высокой крышей, прямо как в сказках описывается, только темное все, внутри тоже было все обставлено старинной темной мебелью и застелено тоже темными коврами. Я осталась ночевать там, а знакомые уехали. Разбудил меня какой-то шум, я встала, пошла по длинному застеленному ковром коридору и навстречу мне выскочила незнакомая женщина с обезьяним лицом в желтой куртке и вязанной белой шапке. Она громко поприветствовала меня и затянула в кухню. Я спросила, кто они? Она уклончиво ответила, что они приезжают сюда на праздники, а сегодня как раз праздник, показала мне из окна на зеленую лужайку перед домом, на которой несколько незнакомых мне людей разжигали костер и тащили большой чан. Потом эта неприятная женщина налила мне в старинную глиняную чашку какой-то жидкости и сказала, – выпей этот очень полезный чай и отдохни, а чашку мне пустую принеси. Я дошла до комнаты с этим чаем, несколько раз понюхала его и решила не пить, вылила его на ковер и принесла пустую чашку этой женщине. Она сказала, чтобы я шла теперь отдохнуть. Я вернулась в комнату, забаррикадировала дверь, а сама вылезла в окно и побежала от этого дома без оглядки. Не знаю что, но что-то меня сильно напугало. Я бежала достаточно долго, пошел снег, и я прибежала к другому дому, который оказался церковью. В светлой и даже серебристой церкви были люди, от которых я узнала, что бежала несколько дней подряд из дома, в котором меня хотели сварить и съесть. Узнав об этом, я заторопилась из церкви на остановку транспорта, откуда ходили троллейбусы до нашего дома. В троллейбус меня долго не впускали, я пыталась зайти, а меня все время выпихивали. Когда троллейбус уже набрал скорость, я из последних сил подтянулась и оказалась в салоне троллейбуса… и на этом я проснулась. Что бы все это значило?
– Ну, ты и нарассказывала, – рассмеялся я, – а отец твой все это время думал, что это реальные события. Что можно сказать? Это сон-предупреждение. Не доверяй новым знакомым и не езди ни с кем на дачи и на пикники. Обойдешься и без приключений. Тебе сопутствует удача, раз ты вырвалась из терема и успела спрыгнуть с идущего под откос поезда. Церковь это к удаче и радости, а поездка, причем удачная, сулит избавление от всех невзгод. Так что, все у тебя хорошо и будет еще лучше. Пошли маме помогать.
На кухню мы пришли к шапочному разбору, не в смысле, что все съедено, а в том, что уже все почти готово. Румяные жареные пирожки высились высокой горкой на широком блюде, еще четыре пирожка дожаривалось в сковороде, шкворча раскаленным маслом.
Я достал их холодильника пакет молока и разлил по стаканам. Вся семья в сборе, и мы с аппетитом налегли на горячие пирожки.
Пирожки, да особенно с яйцом и луком, вещь опасная. Не заметишь, как скушаешь штук пять-шесть и откинешься в блаженном настроении. Все, что ты хотел сказать серьезного, как-то улетучивается и все серьезное становится несерьезным. То есть серьезным оно остается, но не таким, чтобы делать из него трагедию.
– Ну, что, – скала я благодушно, – начинаем семейный совет.
Дочь моя ужасно любит семейные советы. Еще с детства, у нее всегда глазенки загорались, и она становилась не по возрасту серьезной, так как по-взрослому участвовала в решении семейных вопросов.
– Телевизор сегодня смотрели? – спросил я.
– Нет, – сказали мои женщины, – а что там случилось?
– В двух словах не расскажу, лучше посмотрите сами, – и я включил маленький кухонный телевизор. Специально поставил женщинам, чтобы не бегали из кухни смотреть, как без них идут интересные передачи.
По новостям дикторы наперебой передавали судьбоносные указы президента, и я видел, как удивленно вытягивались жены и дочери.
– Ничего себе, – сказала дочь, – а совет будет на какую тему?
– Вы только сильно не волнуйтесь, – сказал я, – но моя кандидатура будет выдвинута на выборы президента страны.
Вероятно, во всех трагедиях и комедиях без безмолвной сцены не обойтись. И мы не обошлись. Первой нарушила молчание жена.
– А это нам нужно? – спросила она.
– А мне стало страшно, – сказала дочь.
– Все правильно, – поддержал я их, – не приведи Бог кому-то оказаться в нашем положении. Сейчас вокруг нас закрутится всякая шушера, которая будет выискивать грязь у каждого из нас и все, что не должно выплескиваться за пределы нашей квартиры, будет полоскаться на всех телеэкранах всего мира. Завтра без моего разрешения никуда не выходить, сначала я решу все вопросы по вашей безопасности.
Билбордтаун
Из утреннего поезда Билбордтаун-Борда, того, что прибыл из Борды, в потоке пассажиров сошел лилипут, или гномик, если хотите, с беленьким козликом. Пассажиры с некоторым интересом оглядывались на них, но, торопясь по своим делам, пропускали мимо своего сознания, мало ли чудиков есть на нашем свете. Вот, например, придумали свиней одомашнивать, делать из них комнатных животных наподобие кошечек или собачек. И ведь свиньи не подкачали. Стали вести культурный образ жизни, не свинячат, помои не едят, им культурную пищу подавай от всяких там кутюр, к хозяевам очень привязаны, легко поддаются дрессировке, легко моются и расчесываются, копыта чистые, только вот когда срут, то срут помногу и вони производят немеряно. Хотя, чем кормить будешь, такая вонь и будет. Дерьмом будешь кормить, то запах дерьма и будет вокруг.
Вокзал встретил новоприбывших равнодушно. У нас и не такое видали. Вокзал – это государство в государстве. Все в нем есть. Берите любой вокзал.
Огромный вокзал – это как супердержава. С огромным столитровым самоваром, который либо никелировался, либо надраивался до зеркального блеска и отражал в себе всю проходящую мимо жизнь.
Вокзал поменьше – это как перворазрядная держава. Все есть, но самовар поменьше и заварка пожиже. А остальное все то же.
Вокзал еще поменьше – это как страны третьего мира. У них чайник на плите или простой кипятильник, но иерархия все та же, хотя все более выпукло и не так замаскировано, как в супердержавных и перворазрядных вокзалах.
И на маленьких полустанках, где присутствуют всего лишь три-четыре фигуры, но все с той же строгой иерархией.
Для знакомства с новоприбывшими чудиками поспешил Колян, старорежимный бомж, бомжевавший при всех генсеках, а потом и при президентах. Прямо как Талейран или Микоян, переживший всех, начиная с последнего императора. Но дорогу Коляну заступил представитель закона. Не тот, что в законе, дравшийся за свой титул и сидевший за это в лагере, а тот, который был просто назначен, вооружен и пытающийся получить авторитет при помощи Закона.
– Ты куда с козлом прешься? – грозно сказал страж закона. – Не видишь, что здесь люди ходят? А ну-ка, давай сюда свой аусвайс.
Лилипут полез в карман и достал два орленых паспорта темно-красного цвета.
Страж закона открыл их и стал читать примерно так же, как первоклассник читает свои первые ма-ма-мы-ла-ра-му:
– Гра-ж-да-ни-н Гно-мов Ка-ли-гу-ла, дата выдачи, кем выдан, все на месте. Прописан в гостинице «Билбордтаунная» города Билбордтауна. Так, второй гражданин Козлов Адольф, прописан там же. Фотографии похожи. Фотография как фотография, козел с рогами. У нас таких много, только не все в своем обличье хотят на паспорт фотографироваться. Извините, граждане, – сказал страж порядка, возвращая паспорта и вытирая пот со лба, – можете следовать дальше.