– Завтра. Завтра я найду Лилиан Грей, – окликнула его я. – Я об этом позабочусь.
И обо всех тоже. А когда все закончится, я сама отправлюсь искать Кейт. Я спасу ее так же, как она спасла меня.
– Умница. Не сомневаюсь. – Открыв дверь, Коул обернулся. – Тут тебя кое-кто ждет. Впустить?
Я кивнула.
Это была Зу. Когда дверь за ним закрылась, я едва различала ее темный силуэт, очерченный слабым светом, пробивающимся из-под двери. Девочка накрыла меня тонкой простыней и поцеловала в лоб.
И не видео, не мысли о том, что сделают с Кейт в плену – этот нежный поцелуй заставил меня расплакаться.
– Прости, – прошептала я. – Я не хотела заставлять тебя волноваться. Она заботилась обо мне… а я никогда не относилась к ней так же, с благодарностью. А теперь ее здесь нет, и она не знает, как мне жаль. А ее могут убить…
Я почувствовала, как Зу сжимает мою руку: Я знаю, я знаю, и убирает волосы с моего лица.
– Ты кого-то потеряла, – догадалась я, и собственный голос показался мне таким грубым. – Того человека, который помог тебе добраться в Калифорнию. Расскажешь о нем? Не о том, что с ним случилось – если ты не хочешь говорить об этом, не надо. О том, каким был этот человек. Ты не против?
Мои глаза уже привыкли к темноте, чтобы увидеть ее кивок, но не ее лицо.
– Как его звали?
Зу достала маленький блокнот, который постоянно таскала с собой. Закрыв глаза, я слушала тихий шорох карандаша по бумаге и открыла их только тогда, когда девочка постучала карандашом мне по плечу, включая лампу на шкафу, и я могла прочитать имя: Гейб.
Зу сразу погасила свет, но я успела увидеть слезы на ее ресницах, ее лицо, и мое сердце сжалось от боли. Я готова была сделать что угодно, все что угодно, чтобы снять с ее плеч груз этих страданий, пока эта тяжесть не сломала ее. Но мне ли было не знать: никакое средство не облегчит страданий. Нужно просто позволить тем, кто рядом, поддерживать тебя и принять на себя часть этого груза, когда он покажется слишком большим, слишком тяжелым, чтобы держать его в одиночку.
Я отодвинулась, чтобы девочка могла устроиться на узком матрасе рядом со мной. Зу будто состояла из одних локтей и коленей. Она росла, вытягиваясь вверх, как и каждый, кто готовился пересечь эту странную, нечеткую границу между ребенком и подростком. Стать почти взрослым.
Но в том, как она плакала, как обхватывала меня руками и прижималась к моей шее теплым, промокшим от слез лицом, – она оставалась еще ребенком. Ребенком, который уже прожил нелегкую жизнь и которого теперь просили взять на себя еще больше.
– Я понимаю, – тихо сказала я. – Понимаю.
Темнота разрослась и обрушилась на меня как холодная волна. Я закрыла глаза, наслаждаясь тем, что мое сознание было как пустой лист, с которого стерли все мысли. Но и через несколько часов, как бы сильно я ни старалась, я не могла избавиться от этого ощущения в ногах: я все еще бежала.
Глава одиннадцатая
На следующее утро я проснулась, готовая сражаться. У меня болели даже мышцы, о существовании которых я и не подозревала, а ноги, когда я снова натянула кроссовки, кричали криком. Сон превратил удушающую печаль в чистый, неудержимый гнев. Я ощущала его как запас нерастраченной энергии. Как можно тише, чтобы не разбудить Зу, я выскользнула в коридор.
Часы в коридоре показывали 4.45 утра. Еще есть час до того, как проснутся остальные. Достаточно времени, чтобы выпустить пар и вернуться к состоянию относительного покоя.
Свет в спортзале был уже включен, и все мое тело напряглось в предвкушении, когда я увидела, кто занимается на беговой дорожке, делая быстрые уверенные шаги. Должно быть, Коул увидел меня, но, не подавая вида, он продолжал бежать, пока я не встала прямо у жужжащего тренажера.
– Не то настроение, Конфетка. – Его голос был спокойным, но слова прозвучали как предупреждение.
– Как жаль, – откликнулась я, направляясь туда, где лежали перчатки. – У меня как раз подходящее.
Я ждала. Надела перчатки, сделала растяжку, попыталась размяться и подготовиться. Прошло целых пять минут, когда он что-то буркнул и ударил по кнопке «стоп». Коул подхватил свои перчатки с пола, его лицо было раскрасневшимся от бега, глаза слишком сильно блестели. У меня было лишь полсекунды на то, чтобы принять боевую стойку, а потом он попытался пробить коленом мне в живот. Я отпрыгнула назад, но меня настиг еще один прямой удар, нацеленный в грудину. Это, по крайней мере, выбило все мысли из головы вместе с воздухом, что был в легких. То был отвлекающий маневр – в следующее мгновение он крепко схватил меня, прижав к груди.
Я вывернулась, проскочив под его рукой, и попыталась использовать инерцию, чтобы опрокинуть его на спину. Напрасная попытка. Мне только удалось врезать ему по ноге. Но Коул не отступил как раньше. Я почувствовала, что в комнате внезапно стало очень жарко, а потом…
Он отшатнулся, и я с возмущенным воплем грохнулась на пол. Нет. Слово пронзило мой мозг, когда парень повернулся ко мне спиной и начал стаскивать перчатки. Возможно, спарринг и начался как способ выпустить часть того жара, который сжигал меня изнутри, теперь это ощущалось иначе. Мне нужно было больше. Мне нужно было прогнать черные мысли о Кейт и о Джуде и о том, что ждало нас в конце. А выйти эти мысли могли только с по́том или кровью.
Я наклонила голову и бросилась на парня. В зеркале отразилось его потемневшее лицо, а в следующий момент Коул врезался в него сам. И мы оба растянулись на краю мата. Коул молча схватил меня за шею и оттащил к середине покрытия, выпустив на волю всю свою ярость.
Я безуспешно пыталась перекатиться в сторону или отпихнуть его. Но Коул навалился на меня всем своим весом. Мои руки были прижаты к мату за головой, и он сдавил мою шею с такой силой, что я начала задыхаться.
Потом Коул немного ослабил хватку, и дышать стало полегче. Я продолжала вырываться, старалась ударить его коленом в поясницу.
Я закашлялась, пытаясь вдохнуть, но он не отпускал меня – сознание отделялось от тела, уплывая в ту черноту, которая застилала мои глаз.
– Коул, – прохрипела я, видя перед собой его лицо, искаженное от бешенства. – Прекрати…
Он не слышал меня. И я понимала, что не смогу достучаться до него там, где он находился сейчас. И единственный способ выбраться – был проникнуть внутрь.
Я ворвалась в его сознание, словно сжатый кулак. Мне нужно было ударить и тут же вернуться назад. Как электрический разряд, который запускает сердце. Но его мысли цепляли меня, ловили, утаскивали дальше, затягивали в глубину, разворачивая новые и новые картины. Передо мной заструился свет, из него выступили тени, которые превратились в небольшую кухню, отделанную темным деревом. Раковина у окна. Из-за занавесок проникают теплые неяркие солнечные лучи. Я почувствовала запах горелого – горелой еды. Серый дымок в воздухе тянулся из-за закрытой дверцы духовки. Одна за другой на плите появились кастрюли и сковородки. Послышалось тихое шипение соуса: коричневая масса, закипая, переливалась через край металлической сковороды.
Передо мной появилась женщина, одетая в простое синее платье. Я же находилась внизу на полу и с этого ракурса видела только длинные светлые волосы и руки, отталкивающие меня назад, назад, назад. Я чувствую злость и скорее вижу, чем ощущаю, как мои руки поднимаются, тянутся куда-то, тянутся к…
Последним материализовался мужчина – он стоял лицом к женщине. Его черты расплывались, но было в них что-то знакомое: форма носа, подбородок. Я знала это лицо, я видела две более молодые его версии. Мужчина покраснел и принялся орать, орать, пот и ярость сочились из него, затуманивая воздух в комнате, из-за чего все становилось медленным и тяжелым. Я опустила взгляд ниже, увидела темную, помятую рубашку-поло, извивающегося малыша, которого мужчина держал рукой за шиворот. Мальчик весь покраснел от плача. Он извивался, тянул ко мне ручки. Его волосы были светлее, чем у матери, и слегка завивались. Первый звук, который проявился из невнятного бормотания, заполнившего эту сцену, был пронзительный вопль ужаса, раздавшийся, когда мужчина схватил разогретый утюг с гладильной доски и поднес к лицу ребенка, будто собираясь прижечь раскаленным кончиком его щеку.
Женщина упала на колени.
– Отдай его мне, пожалуйста! Я все исправлю, я все исправлю, все будет в порядке, ты же знаешь, я люблю тебя… Обещаю, я больше не буду никого приглашать… Просто… пожалуйста, отдай его мне, отдай его мне, – умоляла она.
Мужчина опустил утюг и снова поставил его на доску, подпалив рубашку, которая там лежала. Его выражение лица изменилось, в нем отразилось тошнотворное выражение триумфа, когда он поудобнее перехватил всхлипывающего малыша, собираясь ударить его мать. Он наслаждался видом покорно склоненной головы, не замечая, что женщина вытащила с нижней полки сковороду и, вскочив, с размаху обрушила ее на его голову.
Ребенок шлепнулся на пол, и я бросилась к нему. Кухню заполнили звуки проклятий, криков боли, ударов металла о плоть и кости вперемешку с истерическим плачем. Я перевернула ребенка и подняла его. Нижняя губа малыша оказалась поцарапана: недавно прорезавшийся зуб окарябал нежную кожу. Из царапины сочилась кровь, но мальчик больше не плакал, уставившись на меня широко раскрытыми глазами, которые снова наполнялись слезами. Когда я попытался вытереть ему кровь, он сунул большой палец в рот. И заплакал, только когда увидел, что эта женщина, его мать, тоже плачет, наклоняясь, чтобы поднять его и прижать к сердцу.
Она вцепилась в мою руку, оттаскивая от мужчины, безвольно распростертого на полу – его кровь расползалась по узору черно-белых плиток. Он дернулся и захрипел, и женщина с нами почти бегом устремилась к двери, хватая по дороге с тумбочки свою сумку. Но на тумбочке остались ключи, за которыми она метнулась обратно.
Дверь вела в гараж, и свет, который залил тесное темное пространство, окончательно развеял воспоминание.