Я встала и потянулась, разминая затекшие мышцы, подошла к спутниковой фотографии лагеря и поправила уголок, который отклеился от стены. Рядом с моими пометками появились новые – стрелки, которые нарисовал Коул, обозначая направление атаки. Он хотел, чтобы группа проникли через главные ворота, используя военный транспорт. Скорее всего, лучше сделать это под видом команды, отправленной помочь с перемещением детей, или военного подкрепления. Первый удар будет направлен на лазарет и контрольную башню, а небольшие группы бойцов по двое или трое направятся к расположенным кольцами хижинам.
Я отошла назад и, чтобы охватить взглядом всю картину лагеря, уселась на один из пустых столов.
Это – справедливо. Осталось только убедить всех остальных.
Дверь в компьютерный зал распахнулась, и я обернулась, уже спрашивая:
– Как это…
Но это был не Коул. Это был Лиам. Напряженный подбородок, буря в синих глазах. Даже если бы я не чувствовала, что он излучает гнев, было заметно, как его трясет от усилий войти и закрыть за собой дверь, сохраняя видимость спокойствия.
Все мое естество потянулось к нему. Внутри меня теперь было так много пустоты, и я даже не осознавала ее, пока не появился он, готовый ее заполнить. Тоска превратилась в тупую боль, она затуманивала мой ум. Лиам пристально смотрел на меня, и мне показалось, что я вижу то же самое в его глазах. Его гнев встретился с моим отчаянием, а искры от этого столкновения превратились в кристаллы, навсегда запечатав нас в этом мгновении напряженной тишины.
– Прости, – наконец сказала я. – Я понимаю, что уже слишком поздно, но мне так жаль.
Лиам прочистил горло. Его голос звучал глухо:
– И давно ты знаешь?
Не было смысла пытаться соврать, пытаться подсластить правду. Я больше не могла этого делать. Я не могла выносить чувство вины, которое с каждой недоговоренностью, с каждой маленькой ложью вспыхивало во мне, ранило меня так глубоко. Коул попросил меня сохранить его секрет, и я сделала это, потому что это было его право – разбираться со своими способностями на своих условиях, как и когда посчитает нужным. Но мне не следовало позволять этому зайти так далеко, что эта тайна почти все разрушила, хотя должна была бы нас объединить.
И в этот момент я подумала, что вряд ли Лиам может возненавидеть меня больше, чем ненавидит уже.
– Я узнала об этом еще тогда, в Штабе, – призналась я, – когда Коул пришел с другими агентами, чтобы вернуть его в наши руки, он спас мне жизнь. И тогда я увидела.
Лиам резко вдохнул и в ярости ударил кулаком по стене рядом с дверью, так сильно, что треснула штукатурка.
– Ох… черт! – Он отпрыгнул назад, потирая ушибленную руку. – Ну почему она сказала, что от этого мне станет лучше?
Я вскочила со стола и устремилась к нему.
– Кто – Элис? – предположила я, с ненавистью различая горечь в собственном голосе.
– Ну конечно!. Неужели, узнав о том, что мой брат – Красный, я сразу брошусь к какому-то репортеру, чтобы об этом поговорить! – выпалил он в ответ. – Вайда. Когда я спросил ее, где ты.
– Ох, прости, – пробормотала я.
И пока это слово не слетело с моего языка, я не осознавала, что моя выдержка и мое самообладание висели на волоске. Но в этот момент последние крохи сил просто… покинули меня. Я почувствовала, как делаю следующий шаг, и у меня подгибаются колени, и я опускаюсь на пол. Я не могла найти нужные слова, не могла соединить их в предложения. Я закрыла лицо руками и разрыдалась, уже не пытаясь сдерживаться.
– Прости меня, прости меня, прости меня…
Я услышала, как Лиам подходит ко мне, сквозь пальцы увидела, как он опускается на пол рядом и прислоняется спиной к столу. Он положил руку на колени так, чтобы его распухшая правая кисть висела в воздухе. Лиам ничего не говорил: может, ждал, когда я успокоюсь, или прислушиваясь к чему-то в себе самом.
– Коул сказал, что заставил тебя поклясться жизнью, что ты не скажешь, – хрипло произнес он. – Так что я должен обвинять его, а не тебя.
– Да, но я все равно могла бы тебе сказать, – тихо выговорила я.
– Но не сказала.
– Не сказала.
Он разочарованно вздохнул, проводя рукой по голове.
– Руби… можешь, по крайней мере, помочь мне понять… почему? Я… Я хочу понять. Это меня убивает. Я не понимаю, почему… почему никто из вас даже не попытался.
– Потому что… Я знаю, каково это… когда… – Я пыталась найти правильные слова, но каждый раз, когда мне казалось, что я ухватила нужное, они ускользали. – С нами все иначе. У меня и у него опасные способности. Я знаю, что ты не хочешь этого слышать, прости, но это правда. Я видела, как СПП обращаются с Оранжевыми и Красными в Термонде, я видела, как билась Зу, чтобы научиться контролировать свои способности, и я видела это в лице каждого ребенка, с которым разговаривала. И я точно знаю, почему Коул не сказал ни тебе, ни родителям. Я живу в страхе, что меня вычислят, и он тоже. Сначала в семье, потом в Лиге.
– Никто в Лиге даже не подозревал? – недоверчиво спросил Лиам.
– Трое знали, – ответила я. – Албан, Кейт и я. Вот и все.
Он шумно выдохнул и покачал головой.
– Жаль, что я не слишком хорошо умею объяснять. Я просто думаю о том, как долго я пыталась сохранить собственную тайну. Шесть лет. А потом за несколько секунд мне пришлось открыться вам всем, показать, кто я, чтобы мы могли спастись от той женщины. Почему-то это было одновременно самое сложное и самое легкое решение, которое я когда-либо принимала, потому что оно означало, что все вы будете в безопасности, но я была так уверена, что, когда все закончится, я потеряю вас из-за того, что вы знаете.
– Ты… в лесу, когда охотница за головами попыталась забрать нас, – сказал он, собирая воедино нужное воспоминание, – когда ты подумала, что мы собираемся тебя бросить.
– Да. – Сделав это признание, я ощутила острую боль в груди. – Но вы говорили со мной, вы сказали мне, что я нужна вам всем. Вы не знаете, каково это, когда… когда так долго живешь в одиночестве, в собственной голове. Это изменило мою жизнь. И я понимаю, что это звучит глупо, но мне казалось, что я смогу дать ему то же самое. Я помогу Коулу дождаться счастливого дня, когда он не будет так чертовски стыдиться того, кем он является, когда он сможет просто быть одним из нас и больше никогда не останется в одиночестве. Это кажется несправедливым, верно? Он по-прежнему заперт между двумя мирами. Не один из нас, но и не взрослый.
– Это был его выбор, – покачал головой Лиам. – Он мог признаться нам.
– А ты видел, как отреагировали дети – многие из них, когда Коул упомянул лагерь Красных? Оливия? Бретт? Коул не думал: «Ладно, но я докажу, что они ошибаются», потому что он думал: «Они будут ненавидеть меня, они будут бояться меня, они никогда не смогут снова посмотреть мне в глаза».
Лиам уставился на свои руки.
– Ты тоже все еще думаешь так?
– Эти мысли то возвращаются, то исчезают, – тихо сказала я. – Иногда. Когда я с тобой, я чувствую себя, будто я… как в луче света, понимаешь? Ты прогоняешь все плохое прочь. А Коул, он понимает, какая во мне живет темнота и что она останется со мной навсегда. Я думала, он – тот, кто ничего не боится, но, Лиам, он боится собственной тени. И до сегодняшнего вечера я даже не понимала, как сильно он на самом деле боялся того, что ты увидишь его истинное лицо.
– Но это так несправедливо! – воскликнул Лиам, и в его голосе послышалось напряжение, пришедшее с новой волной злости. – Я знаю, что это неправильно, но я ненавижу его за то, что он думал, будто я, мама и Гарри – и любой из этих детей, которые буквально молятся на него – станут любить его меньше. Жаль, что он не доверился нам. Он мог бы найти у нас поддержку. Для меня ничего не изменилось.
– Ничего?
– Ничего, – настойчиво повторил Лиам. – Только теперь знаю, что он не поджигал мои игрушки спичками из вредности. Думаю, это уже что-то.
– Он не может контролировать это, – объяснила я. – Он по-прежнему борется со своей силой.
Лиама это, похоже, не убедило.
– Судя по той короткой демонстрации, которую он мне устроил, я бы так не сказал.
– Но это так, – настаивала я. – Зависит от ситуации.
Например, когда он в ужасе от того, что ты можешь пострадать или погибнуть.
– Но если ты смогла обучиться контролю, то и он сможет, да?
– Если ты научишься контролю, это еще не значит, что люди поверят, будто ты способен принимать правильные решения, верно?
Я почувствовала, как задрожал мой голос, и тут же пожалела, что вообще задала этот вопрос.
– Что ты… ох… ты… – Брови Лиама сошлись на переносице: я видела, как его злость отступает, и ей на место приходит немое потрясение. – Ты нашла… мою записку? Руби, почему ты ничего не сказала?
– А что я могла сказать? Ты прав, что не доверяешь мне. Раньше доверял – и посмотри, куда это тебя завело?
– Нет! Черт побери, мне вообще не стоило никогда писать эту дурацкую штуку, но я был так уверен, что ты заставишь меня уйти. Что брат убедит тебя заставить меня уйти.
Я отвернулась, не желая слушать объяснений – не сейчас, когда мне было так же больно, как и той ночью. Но он не позволил. Лиам смотрел на меня и в первый раз с той самой ночи – а, кажется, что прошли уже годы, позволил себе коснуться моего плеча. Но сжав пальцы, он дернулся от боли.
– Ой, черт побери…
– Дай мне посмотреть.
Я осторожно потянула к себе его руку и осмотрела ее. Даже такого прикосновения было достаточно, чтобы у меня зачастил пульс, а под кожей начали пробегать электрические разряды. Лиам продолжал наблюдать за мной, и я почувствовала мимолетное, мягкое касание. Скучал ли и он по этому, чувствовал ли такое же тепло, которое растекалось по его телу. Потребность в этом тепле.
Врезав по стене, парень содрал кожу на костяшках, но кровотечение уже остановилось, а вот опухоль и синяки только начали проявляться. Я осторожно проверила все кости. Коса свалилась мне на плечо. Лиам протянул к ней другую руку и осторожно провел пальцами по волосам, сверху вниз. Я задохнулась, когда он погладил меня по ключицам. Закрыв глаза, я почувствовала, как облако тепла, окружающее нас, сместилось – он наклонился ко мне и провел пальцем по краю оголившейся кожи. Я не заслуживала этой нежности, но я ждала этого так долго и хотела этого слишком отчаянно, чтобы отказаться от нее добровольно.