В людских и лесных дебрях — страница 3 из 5

На родине жёлтого дьявола

I. На дне высохшего моря

Человек никогда не знает, что его ожидает.

Так было со мной, когда я сидел в своей комнате в Петербурге и читал письмо одного хорошего знакомого, который приглашал меня в свою деревню, чтобы провести там лето. Я чувствовал себя утомлённым после тяжелой зимы, наполненной упорной работой в химической лаборатории, предпринимая новые исследования. Я уже собирался написать слова благодарности и выразить согласие на приглашение, когда внезапно и нетерпеливо раздался телефонный звонок.

— Алло! — Услышал я хорошо знакомый голос моего старого преподавателя, профессора Станислава Залеского. — Полагаю, что вы завтра уже поедете со мной в экспедицию. Хорошо?

— Но куда? — спросил я.

— На большой Алтай, мой дорогой! — отвечал он спокойно. — Побываем в малоизвестных Кулундинских степях с прекрасными озёрами и в Алтайских горах, более красивых, чем Альпы.

— Но…

Не обращая внимания на моё «но», профессор продолжал дальше.

— Для вас, как для охотника и литератора, это приятный сюрприз!

— А на что же там охотятся? — спросил я.

— Медведи, олени, тетерева, а в горах даже есть, похоже, «туры». Это горные быки, что-то вроде зубров или бизонов! — отвечал он.

— Еду! — воскликнул я в трубку телефона.

— Завтра в три часа пополудни отходит сибирский экспресс, — закончил разговор профессор. — До свидания!

Я сел у своего письменного стола и написал своему знакомому, что приехать не могу, так как еду в Сибирь, на Алтай, о чем давно мечтал.

На следующий день удобный Сибирский экспресс уже вёз меня на восток, в сторону Уральских гор. Позади остались дымящиеся трубы петербургских фабрик и шум прекрасных и широких улиц столицы России. Действительно, человек никогда не знает, что его ждёт! На шестой день путешествия мы уже добрались до научного центра Сибири, Томска, расположенного на реке Томь, притоке реки Обь, истоки который находятся в Алтайский горах, а устье в Ледовитом Океане.

Здесь мы получили от властей необходимые в дороге документы, а в университетской библиотеке подобрали материалы из научной литературы, касающиеся края, в который мы направлялись. Очень много ценных указаний, касающихся Алтая, предоставил нам ректор университета, профессор, доктор Сапожников В. В.

Спустя несколько дней после пребывания в Томске, на маленьком пароходе выбрались мы наконец в дальнейшую дорогу. По течению Томи мы доплыли до Оби, и, собственно, здесь началось наше тягостное путешествие против течения этой могучей реки, борьба с песчаными отмелями и с нагроможденными во многих местах деревьями, вырванными в прибрежных лесах весенним половодьем.

Плыли мы очень медленно, часто цепляясь за затопленные деревья, постоянно садились на мели и с трудом снимались с них. Моряк, стоящий на носу судна, то и дело кричал, измеряя глубину фарватера реки:

— Осторожно! Три фута… два… один… сели!

Это путешествие было монотонным, когда и ландшафты берегов реки не радовали глаз. Мы плыли между низкими островками, проросшими ивой, или вблизи однообразных берегов, поросших кустами или берёзовыми рощами, уже сильно вырубленными. Единственным нашим развлечением становилась пища. Великий Боже! Каким же был наш аппетит на этом «ковчеге», который как неуклюжая черепаха, боролся с течением мутно жёлтой Оби. Что касается пищи, она была необычной, в самом лучшем гастрономическом смысле. Прибрежные рыбаки доставляли повару свежих стерлядей, нельму и муксуна, а это было таким деликатесом, что мы забывали, порой, о нашем тихоходном средстве передвижения.

В конце концов, мы оказались в Ново-Николаевске, тогда ещё поселении, в настоящее же время столице Советской Сибири, в городе, расположенном на правом берегу Оби, у железнодорожной магистрали, где построен громадный мост через Обь. Поселение стало громадным городом, связанным рекой, с плодородными земледельческими пространствами на юге, а железной дорогой со всеми мировыми рынками, вырастающими со дня на день.

Мы с большим интересом познакомились с этим центром сибирской торговли, с этим экспортным пунктом, откуда вывозились заграницу мука, зерно, масло, мясо, яйца и шкуры. И после целого дня, насыщенного экскурсией по Ново-Николаевску, мы двинулись дальше на юг, обречённые снова медленно ползти по Оби, садясь на мели, сталкиваясь с плывущими под водой деревьями и объедаясь стерлядями.

Пароход должен был доставить нас в Барнаул, столицу Алтайского горного округа, откуда нам предстояло добираться лошадьми в Кулундинские степи.

Берега Оби до Барнаула не обладают исключительной живописностью, какая присутствует на прекрасном и могучем Енисее, этом созданным в мечтах рае для пейзажиста. По этой причине этот отрезок путешествия не стал для нас запоминающимся. Только в одном месте, в каких-то восьмидесяти километрах от Барнаула в северном направлении, вблизи неизвестной деревеньки, оказавшись напротив её первых домиков, оказались мы свидетелями довольно экзотической сцены. На небольшой поляне, тут же у берега пасся белый конь, привязанный длинной верёвкой к тонкой берёзе. Внезапно он поднял голову и бросился в сторону, пытаясь освободиться от верёвки. Когда же ему это не удалось, он начал тревожно ржать, бегая около дерева.

Я подумал, что его испугал наш болезненно сопящий пароход, но сразу же увидел нечто более угрожающее. Из лесу выскочил, переваливаясь с боку на бок, большой бурый медведь и с необычайной быстротой бросился на коня, догнал его моментально, схватил одной лапой за шею, а другой пытался ухватиться за торчащие пеньки срубленных деревьев, как за опору. Но конь волок его в страхе на себе. Однако же медведю удалось дотянуться когтями до одного из пней и, в туже самую минуту, конь оказался лежащим на земле, а бурый хищник тут же поломал ему хребет ударом могучей лапы.

Я несколько раз выстрелил по медведю, который бросил свою жертву и скрылся в лесу.

Назавтра, ранним утром, наш пароход хриплым гудком известил Барнаул о своём прибытии.

В первую очередь мы уладили всяческие формальности в Горном Управлении и в конторе персональных императорских владений, в границах которых мы собирались осуществить некоторую часть наших исследований, и назавтра уже выехали на запад на двух повозках, запряженных тройками хороших степных коней.

Дорога с самого начала бежала очень живописными взгорьями, составляющими отроги Алтайских гор. Нас постоянно окружали берёзовые леса, среди которых были разбросаны небольшие российские деревни.

Поскольку нас сопровождал верхом на лошади полицейский чиновник из Барнаула, любезно предоставленный нам властями, всюду мы заставали уже приготовленных лошадей, а учитывая прекрасную дорогу, мы двигались быстро, делая двадцать — двадцать два километра в час.

Это путешествие началось удивительно, так как крестьяне приводили из табуна сильных, но совершенно не объезженных лошадей, запрягали их в наши повозки, или «тарантасы», причём, при этом, крепко держали рвущихся коней за узду. Кучер, которого там называли «ямщиком», сидел на козлах, брал в руки ременные вожжи и длинный бич, сплетённый из сырой кожи, или по-татарски «кнут» и, стегнув коней изо всей силы, кричал:

— Пускай!

Крестьяне, держащие коней, отскакивали в сторону, и повозка, как вихрь, мчалась дорогой до следующей деревни.

Если в дороге более слабый конь начинал уставать, кучер, не останавливая упряжку, наклонялся и перерезал постромки, освобождая коня, который оставался у дороги и, отдохнув, направлялся в свой табун.

Мчащийся перед нами, полицай, хотя и был для нас удобен в смысле быстрой смены коней, в то же время становился причиной беспокойства для профессора.

Крестьяне постоянно принимали нас, за каких-то высоких чиновников, а так как что-либо выше губернатора они не могли себе представить, поэтому считали профессора губернатором и обращались к нему с множеством просьб, прошений и других своих дел. В одной деревне молодая крестьянка обвиняла своего мужа в том, что он избил её по пьяному делу; во второй деревне, супруги просили о разводе; в третьей — снова какой-то крестьянин утверждал, что его умерший отец был отравлен незаконными наследниками…

Из этого уже можно было сделать вывод, что бедный профессор должен был выполнять обязанности не только химика и геолога, но ещё и судьи, прокурора и священника! При этом всём, было очень трудно объяснить крестьянам, кто мы такие и каковы наши намерения и планы.

Вскоре закончились леса и начались чистые степи, покрытые травой. Стада овец и скота паслись всюду на неизмеримых пространствах Кулундинской степи. Около стад, верхом на лошадях находились пастухи. Это были киргизы-телеуты, которые владели этими пастбищами.

Однако российские власти бросили в эти степи волну мигрантов из Европейской России и поселили их в нескольких местах, отобрав часть пастбищ у законных владельцев — киргизов.

Это стало причиной споров и сильной неприязни между туземцами и приезжими, а также частых стычек между ними. Теперь с оружием в руках стерегли киргизы свои пастбища и стада и, как всегда в России с её захватнической психологией, часто проливалась людская кровь; затем же начинались разбирательства и суды, после чего тюрьмы и каторги наполнялись новыми обитателями; чаще всего это были наказанные за защиту своих законных прав киргизы.

Обращаясь в тюрьмах с молитвой к своему Пророку, напрасно пытались они понять, за что их бросили в тюрьму, и жили исключительно надеждой мести над захватчиками их земель, над полицией и судьями.

Можно легко себе представить, какие государственные и общественные отношения царили в этом крае, так безнравственно управляемым Петербургским Правительством. Киргизы, с которыми мы жили в дружеских отношениях, после отъезда сопровождающего нас полицая в Барнаул, рассказывали нам о целом ряде тяжелых испытаний и переживаний этого спокойного и культурного монгольского племени, и рассказы их дышали ужасом, отчаянием, и все чаще горячей ненавистью.

Кулундинские степи покрыты сетью небольших озер, чаще всего соленых. Самое большое из них Кулундинское озеро, отделенное болотистым поясом шириной около полукилометра от расположенного на юге озера Кучук. Это бассейны солёной воды, первое длиной семьдесят километров, а второе — двадцать пять. На запад от этой группы озёр тянется длинная полоса солёных озёр, доходящих до реки Иртыш; дальше на запад от Иртыша находится ещё значительная группа озёр на землях Большой и Малой киргизской орды.

На юге от Кулундинского озера, Кулундинские степи переходят в степи Белягаг и заканчиваются двумя большими озёрами, Зайсан и Балхаш, или Ак-Денгиз.

После двух дней путешествия мы, наконец, добрались до озера Кулунда и остановились в российском поселении на юго-восточном берегу озера.

Мы провели там столько времени, сколько было необходимо для приобретения киргизской юрты, баранов и хлеба, найма верховых лошадей и лодки, чтобы иметь возможность поселиться в степи, ездить по ней и работать на озере.

В этой деревне мы познакомились с услужливым полицейским, который принуждал нас к выслушиванию дел, совершенно не относящихся к сфере нашей компетенции.

Два дня мы провели без этого представителя власти, самой высшей и самой ужасной для крестьян и киргизов. После отъезда чиновника, жизнь, стесненная его присутствием, пошла обычным порядком. Сперва возобновилось пьянство, вероятно из тех соображений, что полицай, опасаясь нас, во время своей бытности никого не арестовал, не избил и не принял взятки. После пьянства между крестьянами начались уличные бои. Они дрались всегда ожесточённо и бешено, пуская в ход не только крепкие руки, но также колы и камни. В тот же самый вечер, когда уехал наш защитник — полицай, мы были вынуждены склеить несколько разбитых голов и поломанных челюстей. Несколько молодых, совершенно пьяных крестьян совершили нападение на киргизское стадо, пасущееся в десяти километрах от деревни. Они убили пастухов и забрали достаточно много овец и баранов. Снова возобновилось пьянство в честь «победителей». Этой ночью мы вообще не могли уснуть. Крестьяне шатались по всей деревне, кричали и пели пьяными голосами, играли на гармонях бравурные мелодии, оскорбляли друг друга самыми омерзительными выражениями, какие знает русский язык, дрались и били стекла в окнах.

Наконец все успокоилось. Пьяные мужики расползлись по своим хатам; часть их лежала и храпела прямо на улице или в придорожных рвах. У нас была однако надежда, что нам удастся немного отдохнуть и поспать. Увы! Эта ночь была полна несчастных случаев и тревоги.

Едва лишь мы только улеглись, как на улице раздался пронзительный крик.

— Горим! Горим!..

Выскочив из дома, мы увидели, что в обоих концах деревни, два дома были объяты пламенем и занимались уже соседние. Мы организовали помощь, а было это нелёгкой задачей, с мужиками, только наполовину сохранявшими сознание.

— К черту! — бурчал профессор, глядя на, едва держащихся на ногах, крестьян.

— Такой индивидуум, пропитанный алкоголем, сам может загореться, как испорченная спиртовая лампада.

Две хаты сгорели, остальные уцелели.

В сгоревших хатах погибли две семьи. Когда пожар закончился, мы направились в свою квартиру, чтобы наконец отдохнуть, но внезапно снова раздались шум и крики.

— Новая авантюра! — Воскликнул профессор Залеский. — Ну-ну, весёлое здесь место, не соскучимся!

Вскоре мы заметили толпу крестьян, ведущих какого-то человека. То и дело поднимались над ним кулаки и палки.

Мы поспешили на помощь. Оказалось, что это был поджигатель. Все дело имело местный, этнографический колорит: крестьяне напали на стада киргизов, киргизы в качестве мести подожгли деревню.

Поджигателя, который прятался за деревней, в траве, схватили, и теперь он должен был погибнуть путём самосуда. Уже немного ему, по правде сказать, осталось, потому что толпа избила его так, что лица и головы киргиза нельзя уже было различить: они превратились в раздувший кусок окровавленного мяса. Кроме того, в борьбе с крестьянами, у него была сломана рука, и он едва волочил одну ногу.

Мы заступились за киргиза, объявив, что до времени прибытия властей, которые его допросят и препроводят в суд, необходимо посадить его под арест.

Староста поддержал нас, отогнал крестьян и лично препроводил преступника в свою конторку, где и замкнул его. Утром, когда мы уже ожидали коней, профессор спросил старосту, уведомил ли он власти о ночном происшествии.

— Нет, господин! — отвечал смущенный крестьянин. — Уже не нужно! Потому что, видите ли, не знаю, как это случилось, но кто-то влез к арестованному, выволок его на улицу и зарубил топором…

Так шла жизнь в Кулундинской степи. Сеть солёных озёр и геологические отложения убедительно свидетельствовали, что некогда здесь было огромное Центрально-азиатское море, могучее и спокойное. Теперь же на его дне кипела морально не здоровая, полная преступления, убийства и ненависти, жизнь людей, пришедших с Запада затем только, чтобы растравлять и побуждать к делу мести уже давно потухшие зарева в душах людей Востока.

Культурный и учтивый учёный не мог успокоиться, он произнёс целую речь, в которой обвинял крестьян в деморализации населения, в преступлении, угрожал пожаловаться губернатору, и даже позже центральным властям, что также он сделал, и за что имел достаточно много неприятностей, так как опять вмешался… не в свое дело.

Однако известие о нашем отношении к ночному происшествию неизвестным путём добралось до киргизов, и с той минуты они всегда были готовы помочь нам. Когда мы прибыли на южный берег Кулундинского озера и поставили юрту (шатер из войлока), появилось несколько киргизов на лошадях, которые помогали нам в работе, плавали с нами по озеру, пригоняли нам самых жирных баранов, стерегли коней, были нашими проводниками.

Один из них, молодой, симпатичный, со смелыми глазами хищной птицы, Сулиман Авджаров, был спутником моих экспедиций вокруг озера Кулунда и Кучук.

Вместе с ним я исследовал глубину очень мелких озёр, химический состав воды и толстых слоев грязи на дне; установил факт, что Кулунда и Кучук разделились недавно, прежде составляя один бассейн.

Во время посещения озер я очень часто охотился. Эта охота не была чрезмерно увлекательной, потому что на заросших камышом озёрах приходилось мне встречать только уток и различные виды куликов; их было такое множество, что никогда не случалось убить мне одну птицу. Целился в одну, а убивал несколько. Приходилось мне видеть на озёрах Кулундинский степи пеликанов и выпей (Botavius stellaris).

Выезжая в степь, недалеко от озёр, я всегда встречал хищных птиц, а среди них громадного сипа (Gypsfalvus). Это птица в буром оперении, с голой шеей и с воротником из серых мягких перьев.

Несколько раз я стрелял в сипов, но безуспешно, так как они очень осторожны, и подойти к ним вещь невозможная, особенно в открытой степи.

Профессор посоветовал мне положить для них отравленную приманку. Я взял несколько убитых уток и, отравив их сублиматом и стрихнином, разбросал на местности, где встречал сипов. Это возымело действие, так как в первый же день я добыл таким способом сразу два экземпляра.

Один из них имел размах крыльев два метра тридцать пять сантиметров, другой был значительно меньше. Но удивительная вещь: с того времени уже никакой сип и никакая другая хищная птица не трогали отравленных уток, хотя две лисы и один хорек попробовали это лакомство и расстались с жизнью.

Видя мой охотничий пыл, Сулиман в одно из воскресений, таинственно улыбнувшись, уехал, обещая мне большой сюрприз. Я ожидал его возвращения с нетерпением. Он вернулся вместе с пятью другими молодыми киргизами и с великолепным верховым конем. Он заседлал его моим седлом и пригласил меня на прогулку по степи. Не хотел он пока ничего говорить, но я чувствовал, что будет это чем-то необычным.

Мы проехали уже около двадцати километров, когда увидели перед собой достаточно обширное болото, заросшее кустами.

Киргизы остановили коней, Сулиман же серьезно обратился ко мне:

— Волки все чаще нападают на наши стада и похищают овец и ягнят. В этих кустах, имеются волчьи логова. Мы собираемся поохотиться на них!

— Предатель! — воскликнул я. — Почему ничего мне не сказал об этом? Я взял бы с собой ружье!

— Это излишне! — ответил он. — Поохотимся по-нашему!..

Говоря это, он подал мне тяжелую нагайку с длинной рукоятью и коротким ремнём, завершенным большим свинцовым шаром.

— Киргизы выгонят из кустов волков, которые помчатся в степь. Кони хорошие, догонят, а мы будем убивать волков нагайкой, кунак (друг).

Три киргиза действительно окружили болото, мы же вчетвером вытянулись в одну линию, ожидая зверей.

С криком и шумом киргизы влетели в кусты, и через несколько минут волки начали выскальзывать из-под их укрытия. Они мчались во всю мочь, распластываясь над землёй, с поджатыми хвостами и с прильнувшими к голове ушами.

— Трогай, кунак! — крикнул мне Сулиман.

Я стегнул коня. Он, привычный к этого рода охоте, помчался как стрела и начал быстро догонять большого волка, со светлой почти белой шерстью. Но зверь, оценив ситуацию, начал совершать по степи зигзаги, пытаясь обмануть коня. Вот тогда я удивился сметливости моего коня, который предупреждая сигнал с моей стороны, сам делал нужные повороты, менял направления и бежал все быстрее, постоянно имея преследуемого волка справа от себя, чтобы наезднику было удобней дотянуться до волка правой рукой.

Наконец хищник начал уставать, а расстояние между мной и ним становилось всё меньше. Ещё несколько минут стремительного движения и волк уже находился тут же рядом со мной, с правой страны.

Я поднялся в стременах и, с полного размаха, стегнул зверя нагайкой. Он глухо взвизгнул, споткнулся, но немного погодя снова оторвался от меня, сделав прыжок вперёд, но в тоже мгновение я ударил его снова со всей силы. Зверь, глухо заскулил, упал и начал извиваться на земле, сильно истекая кровью.

Когда я ещё описывал круг на скакуне, разгулявшемся от быстрого бега и моих ударов плёткой, подоспел один из киргизов, соскочил с коня и перерезал хищнику горло.

— Jakszi, ok jakszi dzigit bet at![23] — кричали киргизы, скача ко мне и волоча на арканах трех добытых волков.

Спустя несколько часов я уже подъезжал к нашей юрте, перед которой сидел профессор, обеспокоенный моим отсутствием.

Всё же, полагал он, что с верным и смелым Сулиманом ничто не могло угрожать мне. Профессор просто соскучился без меня, так как этот учёный с мировым именем, по своей природе был очень общительным человеком и любил поговорить. Однако он извинился, когда увидел наши трофеи.

После той необычайной охоты наступили дни настоящей экспедиционной работы. Я проводил научные обследования на озере и в окрестных степях, собирая коллекции и производя полевые анализы воды из встречаемых источников и колодцев. Во время одной вылазки мы с Сулиманом забрались далеко в степи, в поисках селитрового озера, находящегося по слухам где-то в этих местах. Мы отыскали его, однако оно оказалось обычным солёным озером с небольшой примесью магнезиальных солей. Оно находилось близи Иртыша. Во время этого похода какой-то бешеный тарантул укусил Сулимана в большой палец левой руки. Это оказался первый и единственный подобный случай, какой произошёл за время всего моего странствия в киргизских степях, в этом крае тарантулов.

Сулиман сообщил мне об укусе паука только спустя несколько дней, когда уже палец распух ужасно. Настойка йода не помогла, и вскоре его лихорадило и он, буквально, крутился от боли. Я ещё раз осмотрел его палец и пришел к выводу, что началась гангрена, и что операция неизбежна. Объяснил Сулиману, не скрывая серьезности диагноза и большой опасности, если диагноз подтвердится. Наш лагерь на Кулунде был в двухстах километрах, а жара стояла страшная.

— Удали мне этот палец! — попросил киргиз.

— У меня нет ничего необходимого для такой операции, — ответил я, — только перочинный ножик.

— Перочинным ножом даже можно быка зарезать! — Заметил Сулиман решительным голосом. — Дольше уже не могу терпеть этой боли, друг!

Я согласился. Сулиман сам наточил перочинный нож на камне, а позже, когда я промыл ему больной палец спиртом, положил ладонь на тот самый камень и бросил сквозь стиснутые зубы:

— Режь!

Я отрезал ему палец до второго сустава, сделал перевязку и бандаж, удивляясь, при этом, терпению пациента; но он не вздрогнул, ни одним стоном или даже вздохом не выдал своего страдания. Встал, поблагодарил и самым спокойным способом пошел ловить и седлать коня. Однако я опасался, что может быть напрасно отрезал ему палец, поэтому положил отрезанную часть пальца во фляжку со спиртом, чтобы показать ее профессору Залескому. Когда мы вернулись на Кулунду, профессор осмотрел палец и объявил, что если бы я не решился тогда на операцию, гангрена поднялась бы выше и нужно было бы отнимать всю руку.

Услышав это, Сулиман подошел ко мне, положил мне на грудь свою руку, потом себе и торжественным голосом произнёс:

— Я — твой кунак, ты — мой кунак, пока я живу на этой земле! Клянусь Пророком!

Под наблюдением профессора Сулиман быстро пошёл на поправку и уже, спустя несколько дней, работал со мной на заливе озера Кучук. Он назывался Солоновка. Был это ров длиною в двадцать метров, наполненный солёной водой, которая стекала в озеро. Солоновка представляла собой интересное биологическое явление, потому что со дна этого природного бассейна били холодные источники с температурой +5 °C, у берегов же — один тёплый, с температурой +29 °C, а другой — горячий, с температурой +41 °C. Таким образом в Солоновке одновременно существовали три слоя воды совершенно различной температуры. Когда мы закончили наши исследования в Кулундинских степях, попрощались с Сулиманом, с которым ещё мы должны были встретиться, спустя несколько недель в степи, через которую пролегал наш путь прямо на север, на станцию железной дороги. В настоящее время мы поехали в Барнаул, откуда собирались отправиться в горы.

II. Экспедиция… не совсем научная

Мы провели в Барнауле несколько дней, принятые очень радушно городскими горными инженерами и властями.

Барнаул — это прелестный городок, тонущий в березовых рощах, с каменными домами богачей, которых здесь было достаточно много, так как город еще двадцать лет назад был известен, как центр богатого золотоносного округа. На всех притоках Оби и Томи открыты месторождения золота и серебра; из недр этой земли были добыты большие капиталы, и жизнь здесь бежала полным ходом. Барнаульские дамы не только привозили себе наряды из-за границы, но даже посылали белье в стирку в Париж. Потом большую часть золотоносных земель захватило Управление личных царских владений, где была запрещена горная промышленность, и весь Алтай замер с той поры. Однажды вечером в доме одного из инженеров я встретил городского полицмейстера Богачёва, который поведал мне, что раскрыл банду фальшивомонетчиков, известных головорезов и бандитов, и что этой ночью собирается схватить их. Он предвидел стычку и, видимо, радовался этому, так как будучи ужасным силачом и весьма смелым человеком, любил приключения такого рода.

Заметив, что я слушаю его с интересом, предложил мне присоединиться к этой вылазке, обещая, что рассвет мы уже встретим дома.

Я взглянул вопросительно на моего профессора, так как не знал точно, относится ли подобная экспедиция к разряду химико-геологических исследований. Но Залеский похлопал меня по плечу и произнёс:

— Человек всегда должен помнить, что нужно брать от жизни всё, что ему необходимо. Вы учёный и, вместе с тем, писатель. Химия — там, в степях, в городе же — поиск литературных сюжетов. Езжайте, так как это может быть интересным, только возьмите с собой мой револьвер.

О, этот револьвер профессора! Это был археологический памятник старины, бульдог самой старинной системы, ржавый до неприличия и только двухзарядный. Этот предмет фигурировал в списке самых необходимых вещей, взятых профессором в экспедицию, но оставался погруженным в самый глубокий угол самого большого кофра так надёжно, что не было возможности отыскать его быстро. Зато Богачёв предоставил мне хороший револьвер системы Наган и фонарь.

Около девяти вечера мы уже находились в большом тарантасе, запряженном четверкой отличных коней. Напротив нас сидел огромный рыжеволосый полицай с весёлым, смелым лицом, по фамилии Соколов.

— Сколько преступников? — спросил я у полицмейстера.

— Пять! — отвечал он. Заметив, что я с изумлением взираю на малочисленный состав нашего отряда, он рассмеялся и произнёс:

— Для них хватит одного Соколова, так как это машина, а не человек! В настоящее время нас трое, стало быть, поделимся таким образом: Соколов возьмёт двоих, я — двоих, а вы — одного. Согласны?

Я кивнул головой и спросил.

— А как я буду его брать?

— За что брать, вы хотите меня спросить? — рассмеялся Богачёв. — За горло, господин учёный, только за горло, так как иначе ускользнёт!

— Гм… — буркнул я себе. — По правде, предпочитал бы наблюдать стычку, а не принимать в ней слишком активного участия и хватать кого-то за горло!

Полицмейстер и его помощник в это время обговаривали план нападения на злоумышленников.

Мы ехали берегом реки и, спустя несколько часов, вдали блеснули огоньки. Это была большая деревня. Мы подъехали к самой близкой от берега хате, и Соколов вызвал из неё хозяина.

Тарантас въехал во двор, возница-полицейский распорядился не выпускать из дома никого, хозяину же было приказано проводить нас к лодке и отвезти туда, куда мы скажем.

Мы сели в лодку и поплыли по течению реки. Плыли мы где-то до полуночи, может быть ещё дольше. Наконец заметили слабый огонёк в окне невидимой в темноте хаты. Соколов повернулся к гребцу, схватил его за горло, связал руки и сунул в рот кляп.

Взявшись затем за весла, пробормотал:

— Теперь не свистнет и не предупредит преступников, с которыми здесь все в сговоре!..

Мы высадились под обрывистым высоким берегом, со свисающими над водой кустами, и через лес начали подкрадываться к хате.

Преступники, очевидно, чувствовали себя в полной безопасности, так как не был выставлен караул. Мы подкрались под самые окна и заглянули внутрь избы.

У стола, освещенного большой керосиновой лампой, сидели двое мужчин, из которых один осматривал банкноты и отдавал другому для укладки в правильные пачки. Трое других работали, крутя маленькую печатную машину и изготавливая деньги.

— Оказывают помощь министру финансов… — зашипел Богачёв, трогая меня за плечо. — Ну, теперь наше время…

Первым двинулся Соколов, держа в руке фонарь, за ним шел, тоже с фонарем, Богачёв, я шел последним. Соколов внезапно отворил дверь и заскочил в избу. Один из преступников тотчас же сбросил на пол лампу, которая погасла. В избе воцарилась тьма. Но в ту же минуту прогремел револьверный выстрел со стороны злоумышленников, а после него в темноте появилось освещенное фонарем лицо, на которое сразу же опустился громадный кулак.

Началась немая и яростная потасовка, так как мои приятели загнали обитателей хаты в один угол и прижали их так, что те не могли применить огнестрельное оружие. То и дело я слышал глухие удары, стоны, какой-то лязг, порой, отзвук падающего тела. Но обороняющиеся выскользнули из угла, и началась погоня по всей избе. Кто-то ударил меня так сильно, что я упал, и чья-то тяжелая ступня ударила меня в голову. Я поднялся, но в туже самую минуту получил ужасный удар в глаз и другой за ухом. Закачался, как пьяный, но одновременно меня охватил гнев, я посветил себе фонарем и увидел какое-то ожесточённое лицо. Махнул в него кулаком и лицо сразу исчезло, как бы кто-то упал на землю.

— Хорошо! — Услышал я голос Соколова. — Этот полежит некоторое время.

Снова упал мне на шею тяжелый кулак. Я повернулся и снова посветил. Заметил толстую шею и нанёс удар от всей души. Шея дрогнула, наклонилась, но тут уже на её месте появилось лицо Богачёва.

— Своих бить нельзя! — зарычал он, борясь со злоумышленником, которого уже ухватил за горло.

У меня не оставалось времени на извинения, так как должен был схватить «своего» противника, который спрятался под стол; однако пришла мне в голову мысль, что первый сокрушительный удар, опрокинувший меня, как удар грома, получил я от «своих» богатырей.

Спустя несколько минут связанные злоумышленники, сопровождаемые нами, с угрюмо опущенными головами, тащились к лодке. Соколов нес мешок с банкнотами и печатной машинкой, полицмейстер же с револьвером в руке ускорял шествие. Я был в арьергарде, держась за подбитый глаз, растирая другой рукой шею, которая сильно болела. Было бы интересно увидеть это лицо, когда я, наконец, доберусь до зеркала, но уже догадывался об очень печальной картине. Действительность же превзошла самые фантастические предположения.

Соколов освободил от пут испуганного крестьянина и вытащил кляп, потом поочерёдно связал пленных, превратив их в полугусей, и уложил их на дно лодки. Затем мы поплыли к деревне. Крестьянин усердно грёб, с ужасом поглядывая на атлетичную фигуру Соколова. Лодка быстро продвигалась вперёд.

Когда мы были уже на середине реки, один из пленных как змея вывернулся из лодки, ударился своим упругим телом о борт лодки, которая чуть не перевернулась, сильно зачерпнув воды. Я успел только заметить, что он с плеском упал в воду; течение схватило его, а темнота скрыла смелого беглеца. Полицейские сделали в его сторону несколько выстрелов «вслепую». Когда уже мы были вблизи деревни, издалека донёсся до нас мрачный протяжный крик. Может, был это крик добравшегося до берега смельчака, или последний отголосок борьбы за жизнь, после которого быстрая и глубокая Обь понесла мёртвое уже тело на север, в Ледовитый океан.

Богачёв приказал подать возок и позвать трёх крестьян для сопровождения арестованных, после чего вошли мы в дом старосты на чай. В избе, освещенной маленькой керосиновой лампой, было достаточно темно, но, заметив зеркало, висящее на стене, я подошел, чтобы полюбоваться на свое лицо. И вскрикнул от ужаса! Правый глаз был совершенно чёрным от громадного синяка и опух так сильно, что оставалась только маленькая щелка, через которую выглядывал полный отчаяния зрачок. На лбу красовалась большая кровавая полоса от удара чьего-то сапога в момент, когда я упал. Кроме того, у меня так болела шея, что я с трудом мог её поворачивать.

— Удружили мне, однако, — заметил я, не подавая виду и усмехаясь очень натянуто.

— Ах, да! — Согласился Богачёв. — Сильно изуродован циферблат! Но это все пройдёт; у меня для этих целей имеются превосходные примочки, впрочем, так как вас ожидает поездка в горы, то это и так пройдёт.

Безразличие полицмейстера в отношении моего облика очень меня раздосадовало, но ничего не поделаешь. Я перевязал себе глаз повязкой из носового платка, а болевшую шею помыл холодной водой.

— Глупость! — смеялся Богачёв. — Вы тоже очень прилично попали мне по шее, но что сделаешь? Война есть война! Выпьем-ка лучше чаю.

Под утро мы были уже в Барнауле, где профессор очень старательно осмотрел мои раны и, закончив эти хлопоты, покачал головой с грустью и пробормотал:

— Ну-ну! Украсили вас в этой поездке! Не знаю, нашли ли вы для себя там сюжеты, ну что касается синяков, этого вы привезли достаточно!

Я был полон горечи и ярости, и счел замечания профессора неуместными.

Спустя две недели ко мне вернулся очень мечтательный и грустный глаз, а также весьма прилично поворачивающаяся шея — как память о необычной охоте на непрошеных помощников Министра Финансов.

III. В окрестностях Барнаула

В Барнауле Залеский познакомил меня с доктором Зассом, своим учеником с тех времён, когда профессор был ректором Томского университета. Засс оказался высоким худым немцем с голубыми близорукими глазами и с всегда взлохмаченной, бесцветной шевелюрой. Он слыл в Алтайском крае отличным врачом, каким действительно был.

Доктор Засс не пил, не курил, не играл в карты, но имел одну страсть, на которую жаловалась его жена: он был страстным охотником, превосходным стрелком и прекрасным благородным спортсменом.

Наше знакомство началось с того, что Засс завёл меня в свой кабинет и показал коллекции охотничьего оружия. Были там ружья разного рода, для всяческой охоты и, сдается мне, всех наиболее известных мастеров: чешские Лебеда, бельгийские Lepage'a, английские Scott, Pardey, Lancaster, Holland and Holland, американские Winchester и Remington, немецкие Sauera, шведские и французские. Показав мне эти сокровища и поглядывая на меня через очки, он воскликнул:

— Знаете что? Давайте поедем на дроф. Молодые уже начали летать, а старые самцы уже собираются в кучу!

Естественно я согласился, и, спустя несколько часов, небольшой возок доктора, запряженный сильным, карим конем, катился хорошей дорогой между берёзовыми рощами. За возком бежала борзая. В каких-то двух километрах от города, когда мы проезжали большую поляну с высокой травой, легавая вытянула шею и хвост, и начала красться в сторону кустов. Засс остановил коня и схватил ружье. Немного погодя, из кустов вылетела стая молодых тетеревов. Засс выстрелил два раза, и две птицы упали, но доктор успел перезарядить ружье и выбить из стаи третью птицу, молодого самца.

Меткость и скорость выстрелов Засса удивляли меня многократно. За свою жизнь я встретил только однажды стрелка с такой сноровкой и опытом. Это был известный в Сибири владелец золотых рудников и стрелок-рекордсмен на стендах в Петербурге и Монако, К. Ю. Иваницкий.

Так в дороге на главное место охоты мы с Зассом добыли двадцать четыре тетерева. Наконец, закончились берёзовые перелески, и перед нами открылась северная часть степей Балягаг.

Перевалив невысокие возвышенности, мы увидели равнину на которой кормилась стая дроф.

Через бинокль можно было хорошо разглядеть этих больших серых птиц на высоких ногах и с бакенбардами у клювов. Они были очень похожи на индеек, только несколько больших размеров и выше. Между взрослыми птицами ходили молодые, оживлённые, постоянно прыгающие и дерущиеся. Казалось, что, увидев нас, они начали очень медленно передвигаться, но шли такими шагами, что быстро удалялись от нас.

Выйдя из возка, мы распрягли коня, а собаку привязали к оси возка.

Когда конь был уже распряжён, Засс оставил на нём только узду, взял в руки ремень от неё и велел мне встать сбоку так, чтобы мы оба были закрыты туловищем коня. Затем началась простая, но длительная стратегия. Доктор маневрировал так, чтобы конь описывал широкое кольцо и таким образом окружал стаю. После первого круга последовал второй, но уже меньший. И так все более суживая круги, мы подобрались к дрофам на какие-то семьдесят шагов. Птицы уже начали чересчур беспокойно крутить головами и приседать, готовясь к взлёту.

— Стреляйте, но хорошо, так как вы успеете сделать только два выстрела! — шепнул мне Засс.

Мы выскочили из-за коня и открыли огонь из всех стволов наших ружей. Засс убил две дрофы, я ранил одну в крыло. И набегался же я за ней по степи! Она мчалась так, как если бы была страусом. Она долго не подпускала меня на расстоянии выстрела, пока, наконец, потеряв достаточно много крови, измученная беготней и болью, не начала слабеть. Тогда, выстрелив снова, я добил её. Это был старый самец, весящий двадцать восемь фунтов.

Для такого трофея пришлось проехать сорок километров и ужасно запылиться. Мы возвращались уже после захода солнца, но другой, более короткой дорогой, так как Засс спешил в госпиталь. Пришлось нам проезжать через большую деревню. Когда крестьяне увидели доктора, начали его просить, чтобы он вошёл в один дом, где произошло какое-то несчастье. Войдя в дом, мы услышали стоны и увидели молодого паренька 18 лет, с руками, обвязанными грязными окровавленными тряпками. Нам рассказали, что несколько дней назад этот парень, будучи на охоте, поставил заряженное ружье прикладом на землю и оперся обеими руками о ствол. Курок, по рассеянности видимо, не спустил, произошел выстрел, и заряд дроби пробил две ладони, отрывая пальцы и дробя кости. Осмотрев раненого, Засс мрачно покачал головой и велел тотчас же доставить его в свой госпиталь.

— Плохо с несчастным, — сказал он мне в дороге, — очень плохо! Необходима ампутация обеих ладоней, но опасаюсь, что даже это будет поздно!

В этот же вечер Засс ампутировал руки неосторожному парню, который не умел обращаться с оружием, но несколькими часами позже пациент умер, так как гангрена уже поднялась выше и продвигалась с большой скоростью.

Живя в Барнауле, я совершал прогулки за город в компании с несколькими знакомыми. Во время одной из них мы заметили печальную фигуру в истрепанной одежде, проходящую по берегу Оби. Заметив нас, незнакомец подошел к нам и попросил папиросу,потому, что, с его слов, не курил он уже около трёх дней. Мы начали расспрашивать о его жизненных испытаниях, и тогда он рассказал нам обычную историю во всех золотоносных областях России. Он был мелким почтовым чиновником. Скопив немного денег, он решил искать золото и «сразу нажить миллионы». Кто-то услужливый за десять рублей указал ему «надёжные» залежи «золотого песка», он же поверил и проработал там целую весну и лето, то есть закопал свои сбережения и ничего не нашел.

— Что же будете делать дальше? — спросил я этого золотоискателя.

— Высматриваю, не плывёт ли какой плот по Оби. Сяду на него и поплыву до Ново-Николаевска, откуда доберусь до Томска, чтобы там снова занять место на почте и скрипеть пером.

— Расхотелось вам миллионов? — воскликнул один из присутствующих.

— О, нет! — Ответил неудачливый миллионер, встряхивая энергично головой. — Соберу деньги и снова сюда приеду, и, убеждён, что тогда найду золото!

— Рискуете, не имея возможности прежде выполнить хорошие геологические работы, — заметил я.

— Трудно! — ответил он. — Но это уже у меня в крови. Впрочем, пятый год уже встречаю подобное разочарование, уже привык, но верю в свою удачу!

Мы угостили его закусками и молоком, которые были у нас, он же поделился с нами рассказами о случаях из своей авантюрной жизни.

— Однажды, — начал он, — я искал золото недалеко от города Кузнецка, на реке Томь. Лишился всего и, имея в кармане только пятьдесят копеек, ожидал плот. Наконец увидел небольшой плот из десяти связанных между собой бревен и человека на нём, плывущего по течению. На камнях, уложенных на носу плота, горел огонь, на котором в котелке варился чай. Человек управлял плотом с помощью грубо отесанного весла. Начал кричать ему. Он направил плот к берегу, и начался у нас с ним торг. Только когда я, вывернув все карманы, убедил его, что являюсь обладателем только половины рубля, согласился он и за эту мизерную плату забрать меня с собой. Поплыли мы, но плот, построенный из свежесрубленного леса, проплыв несколько дней, начал погружаться в воду. Вблизи от Томска, мы сидели уже в воде, доходившей нам до подмышек. Крестьяне из прибрежных деревень поглядывали на нас насмешливо и спрашивали хитрыми голосами.

— Мужики! На чем же вы это плывете?

Не трудно было, стоя на берегу, смеяться над такими, как мы, «мореходами»; в это время каждое ускорение водяного потока или стремительный поворот реки угрожали нам погибелью, потому что мы с нечеловеческой силой должны были цепляться за погружающийся все глубже плот. Однажды пожаловал к нам новый «пассажир». Труп утопленника зацепился за плот и провел рядом с нами изрядный кусок дороги, а мы даже не смогли оттолкнуть его, вынужденные держаться за плот.

«Капитан» плота, заметив церкви Томска, огляделся и произнёс голосом, полным издёвки:

— Дёшево я взял с тебя за проезд!

— Очевидно, пятьдесят копеек это недорого, за перемещение по реке таким видом транспорта на расстояние в шестьсот километров, но, по правде говоря, две трети этой мученической дороги я плыл, ломая себе голову над вопросом, почему, собственно, и на основании каких физических законов мы не тонем, и тогда становился понятным для меня вопрос крестьян, стоящих на берегу. Ну, коли доплыли, и это самое главное, уже спустя несколько дней, я сидел на почте и принимал заказные письма, мечтая об тех миллионах, которые меня не минуют. Знаю это и чувствую, потому что родился в рубашке!

Говоря это, он задумчиво пускал дым из папиросы и, с миной уверенного в себе человека, пил молоко из нашей охотничьей фляжки.

Такие типы часто случалось встречать нам на сибирских реках осенью. Это были авантюристы, смелые головы, рисковые люди и вместе с тем неисправимые мечтатели. Многие из них гибнут в сибирских дебрях, в волнах холодных таёжных рек или просто с голоду и от изнурения. Но за ними идут другие, которых притягивает очарование золота, этой силы нашего века, во имя которой расходуется столько энергии, изобретательности и страсти.

IV. Перед лицом бога

Наконец мы выбрались из Барнаула, где, воспользовавшись химической лабораторией городского Горного Управления, завершили некоторые очень сложные анализы.

Нас перевезли паромом на правый берег Оби, откуда двинулись мы на юго-восток, до города Бийска.

Вблизи этого города начинается Обь, так как именно здесь сливаются Катунь и Бия, собирающие, в свою очередь, все речушки и ручьи, текущие, как и они, с ледников могучего Алтайского хребта.

Бийск, типичный сибирский городок, насчитывающей только пять тысяч жителей и расположенный очень живописно на реке Бия, холодный, быстрый, изумрудный поток которой мчится между скалистыми берегами, поросшими густой тайгой. Мы провели здесь едва ли несколько часов и выехали в большую деревню Белокуриха, находящуюся в тридцати пяти километрах от города. Здесь находится известный своими лечебными свойствами сернистый источник с температурой воды +57 °C. После исследования этого источника, мы вернулись в Бийск, откуда я совершил самостоятельные экскурсии в город Кузнецк, расположенной на реке Томь. Тогда здесь была страшная глушь, в настоящее же время Кузнецк является центром громадного промышленного округа, потому что в Кузнецкой области открыты неиссякаемые залежи металлургического каменного угля и превосходной железной руды. Ещё перед советской властью здесь началось сооружение огромных металлургических и химических комбинатов, которые, несомненно, будут составлять большое богатство Сибири.

Тогда же я собрал лишь небольшое количество образцов угля и руды и добавил их к коллекции Залеского. В окрестностях Кузнецка я также посетил несколько золотых рудников, впрочем, очень убогих.

Возвратившись в Бийск, я не застал профессора, который на несколько дней уехал в Барнаул, вызванный телеграфом по какому-то вопросу. Я воспользовался этим, чтобы несколько ближе познакомиться с Алтаем. Я нанял на несколько дней верхового коня, нагрузился охотничьим снаряжением и поехал правым берегом Катуни на юг. Дорога бежала по очень живописной местности среди гор и сосновых боров.

Холодные быстрые, полные пены речки и ручьи пересекали мне дорогу. Леса были удивительными. В них совершенно не было высокой травы, золотистые стволы сосен гордо взмывали вверх, где широкие прекрасные кроны этих гигантов шумели, рассказывая что-то таинственным шепотом.

Я задержался на обед в одной маленькой деревне. В доме не было никого из взрослых, так как все ушли на сенокос. Только дети и собаки являлись обитателями этой таёжной деревни. В каком-то домике обнаружил я очень старую и глухую женщину, которой сумел объяснить, что я голоден.

— Хлеба, молока нет, так как хозяин замкнул кладовую, — ответила она, — но могу изжарить рыбу.

— Отлично, — воскликнул я, — жарьте рыбу!

— Петя! — Позвала баба, высунувшись из окна. — Ну-ка иди сюда! Приехал гость, беги налови рыбы!

— Что? — крикнул я с ужасом. — Только сейчас ловить? Умру с голоду до этого времени.

— Нет, господин, это будет тотчас же! — отвечала старушка, принимаясь за чистку сковородки.

Мальчик примерно десяти лет, достал из-под стрехи сарая продолговатую корзину, закрепленную на короткой палке, и направился к воротам.

— Ну-ка подожди! — крикнул я ему. — Пойдем вместе. Мальчик привел меня к небольшому, но достаточно глубокому ручью, где нашел место с устроенным искусственно водопадом. Струя падающей воды выдолбила в каменистой почве достаточно глубокий ров. Когда мы погрузили в него корзину так, как погружают ложку в миску, а потом вытащили и вытряхнули, только тогда я убедился в правоте древней бабушки.

Мы сразу поймали пять достаточно больших «хариусов», или азиатских форелей. После нескольких таких уловов, наш мешок наполнился запасом отличной рыбы, достаточным, чтобы удовлетворить аппетит такого проголодавшегося путешественника, как я. Полчаса спустя я уже объедался этим деликатесом, принося благодарственные молитвы небу за то, что в алтайских ручьях, по первому зову голодного странника, появляется достаточное количество рыбы, очень подходящей для этого случая.

Проезжая дальше берегом реки Катунь, наткнулся я на небольшую деревню, насчитывающую не более пятнадцати домов, и был вынужден задержаться там на ночлег. Стало быть, подъехал к хате, которая показалась мне более чистой, чем другие, и попросил приюта.

— Пожалуйста! — ответил хозяин, серьезный пожилой крестьянин. — Будет у вас компания, так как из Онгудая сюда приехала какая-то дама.

Он отвёл в конюшню моего коня, я же, сняв свой кожаный мешок, вошёл в избу. При свете лампы я заметил молодую, одетую в тёмное женщину с большими чёрными глазами и грустным интеллектуальным лицом. Когда я поклонился ей, она неохотно бросила на меня взгляд и едва кивнула головой в ответ.

Во время совместного с хозяевами ужина, я разговорился с незнакомкой и узнал, что она жена инженера, с которым приехала в Онгудай — на курорт в Алтайских горах, охотно посещаемый жителями городов западной Сибири.

Удивило меня, что она одна прибыла в эту деревню, удалённую от главной дороги, но не стал узнавать подробности, которые, впрочем, меня не интересовали.

Под конец ужина тихо отворилась дверь, и в избу вошёл высокий, худой человек с горящими глазами и чёрными, уже седеющими на висках, длинными волосами, спадающими ему на плечи. Он был одет в монашеское одеяние, а серебряный крест на цепи свисал ему на грудь.

Он перекрестился и сел у стола. Какая-то тревога таилась в полных почтения глазах крестьян, когда ненароком они касались взглядом нового гостя. Тот же сидел, выпрямившись, неподвижный и молчаливый. Я внимательно изучал его и внезапно заметил, что глаза монаха встретились с печальными, почти трагичными глазами женщины, которая внезапно загорелась румянцем, а потом ужасно побледнела; по судорожным движениям тонких пальцев я мог судить о её внутренней тревоге. Монах также сидел со сплетенными пальцами и сжимал их всё сильнее, пока они не начали трещать в суставах.

Что-то происходило в этой избе и в этой безлюдной деревне. Но что?

Мой писательский инстинкт вынудил меня задержаться в этом поселении до момента развязки странной тайны.

В это время монах, наконец, допил стакан чая, встал, благословил присутствующих и глухим проникновенным голосом сказал:

— Завтра воскресенье… Буду отправлять богослужение…

Ещё раз взглянул он строгим, пронизывающим взглядом на женщину, которая в этот момент сидела с низко опущенной головой, поднял руку для благословения, широким движением перекрестил всех собравшихся и вышел, плотно закрыв за собой тяжелую дверь.

В избе воцарилось долгое молчание. Я же внимательно приглядывался к присутствующим, а мысль работала, теряясь в догадках.

— Страшный этот монах! — отозвался хозяин с тяжелым вздохом.

— Ой, конечно! — вторили ему две деревенские женщины. — Ужасный!..

— Благочестивый человек! — неожиданно горячим и сильным голосом взорвалась незнакомка. — Этот монах провозглашает великую правду, а если она страшная, то разве наши грехи не являются во сто крат более страшными? Он, набожный, ещё более страдает за нас!

Во время этой горячей речи, моё внимание привлекла какая-то тень, появившаяся в окне, у самого стекла, но также мгновенно она исчезла в темноте. Спустя мгновение она опять замаячила за окном, и тогда я успел разглядеть бледное лицо, нос и наполненные тревогой глаза.

— Пойду проведать коня! — произнёс я, выходя из избы.

Я быстро выскочил на подворье и выглянул из-за угла дома. Увидел хорошо одетого мужчину, который, засмотревшись в окно, уже не обращал никакого внимания на то, что происходит рядом с ним.

Теперь я уже знал наверняка, что в этом безлюдье происходит что-то серьезное.

Вернувшись в избу, я отправился отдыхать. Долго ещё слышал, как тут же, за перегородкой, плакала и молилась печальная женщина с трагичным лицом; заснул я среди шепота её горячих, страстных молитв, обращенных к Богу, который посылает утешение и желание жить.

Проснувшись утром, я напился молока и, взяв ружье, якобы с намерением поохотиться, вышел из хаты. На склоне горы, за деревней, я спрятался в кустах. Видел, как толпа мужиков и баб, набожно крестясь, выходила из домов, а затем направилась окольной тропой к лесу. Вскоре после них, из избы вышла незнакомка и последовала той же тропой в лес. Переждав, пока все удалились, я двинулся их следом. Уже было у меня позади около трех километров этой лесной тропы, когда меня остановил внезапный треск в кустах и шум шагов. Я поднял ружье.

— Подождите стрелять! — раздался звучный интеллигентный голос, и из кустов вышел тот самый человек, который прошедшей ночью подглядывал в окно избы. Я узнал его по одежде и маленькой, хорошо ухоженной бородке.

Я вопросительно посмотрел на него. Он понял и с отчаянным движением руки шепнул:

— Не могу ничего говорить, не могу, не смею… Но знаю, что произойдёт большое несчастье!..

Из-за этого отчаяния и тревоги, не чувствовал я себя вправе расспрашивать его; только, угощая его папиросой, спросил безразлично:

— Куда ведет эта тропа?

Он поднял на меня встревоженные глаза, но ответил:

— К маленькой сектантской часовне «Скита», где будет происходить богослужение…

— До свидания! — попрощался я и вышел на истоптанную многими ногами тропу.

Лес в это время затеял свой громкий разговор, глухой и угрожающий. Ветер колыхал и гнул верхушки деревьев. По небу издалека двигалась темно-серая туча, предвестница приближающейся бури. Перед ней уже мчались взлохмаченные и разорванные облака, постоянно меняя свои формы. Где-то в чаще тихо пищал ястреб-тетеревятник и, с карканьем, кружила над лесом стая ворон, порой, сдуваемая и разметываемая порывами ветра.

Тропинка, извиваясь среди больших и потемневших стволов сосен, привела меня на обширное болото, заросшее травой и кустами.

Ноги вязли в размокшей земле, а торчащие вблизи кочки, после каждого моего шага дрожали и качались во все стороны. Это был наиболее убедительный признак скрытой топи.

Я шел ещё около часа, пока передо мной не открылась обширная поляна, окруженная густым лесом, на опушке которого уместилась маленькая часовня, рубленная топором и уже потемневшая от старости. Лиственничные бревна кое-как поддерживали уже покосившийся купол, завершенный крестом.

Несколько крестьян, прибывших с другой стороны леса, уже входили внутрь часовни. Я присоединился к ним. Внутри было мрачно и тесно, так как около пятидесяти человек наполнило с избытком это маленькое и низкое помещение, рассчитанное когда-то на малый круг обитателей «Скита». Я уместился в самом тёмном углу и начал осматриваться. У единственного крохотного оконца стоял, собранный из простых строганых досок, стол, а на нём рядом с Библией, латунный крест. В левом углу висела совершенно чёрная от старости и копоти свечей, икона Христоса, перед которой в висячем подсвечнике горели едва заметными огоньками две тонкие восковые свечи. Огненные язычки свечей то синели, затухая, то разгорались сильнее, превращаясь в большие жёлтые языки. Тени и блики сновали по образу Спасителя мира в терновом венце, с грозным и строгим выражением лица. Под мигающими огнями оживали очи Христоса, набирали блеска и жизни, а уста, казалось, складывались в болезненную улыбку, полную муки и тревоги.

Крестьяне с ужасом смотрели в оживающее лицо Сына Божьего, все чаще падали на колени и, делая рукой знак креста, бились лбом о пол.

За столом, в неподвижной позе, как бы вырубленный из черного камня, стоял бледный монах с горящими глазами и с напряжением всматривался в окно, шепча что-то тонкими губами. Недалеко от стола я заметил незнакомку. Она стояла на коленях с глазами, упертыми в пол, и, по-видимому, молилась.

Внезапно, монах, быстрым движением повернулся к собравшимся, охватил их горящими глазами и, голосом, возбуждающим тревогу, произнёс:

— Вот, взглядом моей души, вижу приближающегося Бога — Творца Мира и наших душ, Бога — чашу всяческих блаженств и добра; Бога — осуждающего за грехи человеческие! Молитесь и просите Его криком своей души, огнём ваших сердец, чтобы ступил Он среди нас, в живом теле, показался нам грешным и разрешил, чтобы мы оказались перед Его обличием!

Сказав это, он согнулся почти до земли, принял вид согбенный и униженный, вытянул перед собой руки и, среди расступающейся перед ним толпы, направился к выходу.

Оставшиеся начали громко бормотать молитвы, падать на колени, склонять головы к земле и вздыхать с тревогой и раскаянием.

— Боже Милосердный, Боже, Судья и Царь добрый! — раздавался, уже за стенами часовни, голос монаха. — Войди в Храм Свой, где стадо Твое исполняет Твою волю, когда входишь в Храм Твой.

Толпа, затаив дыхание, замерла в ожидании и страхе.

Как бы в ответ на призывы монаха, раздался глухой и угрожающий рокот леса, всё более раскачиваемого могучими порывами вихря. Далёкие отголоски грома добежали тяжелыми волнами и разбились о чёрные стены «Скита».

— Здесь слуги, невольники Твои, — уже значительно ближе я услышал голос монаха. — Они готовы пролить свою кровь за грехи мира, для отмывания следов великих преступлений!

Немного погодя я увидел монаха; он ползал на коленях, касаясь лицом земли и, вытянутой рукой ведя за собой, как бы кого-то невидимого. Он дополз до порога часовни, никто из молящихся не смел взглянуть в сторону двери, так как всех охватил могучий, парализующий, мистический страх. Я взглянул на монаха. Видел, что никого нет перед ним; понял, что вихрь, гром, буря и сотрясаемый ею лес отвечают словам худого монаха с горящими глазами, но одновременно чувствовал, что страх закрадывается в моё сердце, и мозг перестаёт работать логично и холодно.

Я взглянул на женщину. Она все ещё была на коленях, но уже подняла лицо к лику Христоса, а в ее широко раскрытых глазах, полных слез, надежды и муки ожидания, была такая вера, что мне начало казаться, что я присутствую на заре христианства, в какой-то тайной катакомбе Рима времён Нерона или Калигулы, среди тех, кого завтра будут терзать на арене цирка дикие звери и жестокие африканские невольники. Монах внезапно прервал течение моих мыслей. Он поднялся на ноги и казался каким-то гигантом; он отчаянно размахивал руками, падал на землю и снова поднимался, убегал и возвращался. Наконец он начал кричать хриплым голосом:

— Уходишь?.. Бросаешь стадо Твое на произвол греха и преступления?.. Не уходи! Великий, Милосердный, прими умоляющую жертву!..

Он упал ещё раз на землю, поднялся, крикнул ужасно и влетел в часовню, прося запыхавшимся, приглушенным голосом:

— Божие люди, Творец и Царь, уходит от нас! Снова преступления, грехи и мерзость будут господствовать на земле!.. Умоляйте Его о пришествии, кровью своей! Кровью!.. Спешите, спешите!..

Голос монаха проникал в глубину души, звал, убивал волю, приказывал и, наконец, перешел в шипящий шепот:

— Спешите, спешите!

Стоны, рыдания и тяжелые вздохи наполнили низкую, душную избу.

В одном углу произошло движение. Толпа, наступая друг другу на ноги, быстро расступалась перед молодым, высоким и плечистым мужчиной, который весь дрожа, шел вперёд к алтарю, повторяя только одно слово:

— Я… Я… Я!

Внезапно произошло что-то неожиданное. Мужик блеснул широким охотничьим ножом и упал с перерезанным горлом, громко хрипя. Кровь, широкой струей, полилась на пол, впитываясь в щели.

Монах встал у умирающего и крикнул высоким, пронзительным голосом:

— Падайте ниц! Ниц!.. Ступает Он, Великий, Милосердный Бог, который принял кровь за грехи мира!

Все упали на землю, и в ту же минуту меня ослепил поразительный блеск; ужасный треск и грохот встряхнул всю землю; казалось, что «Скит» подбросило вверх; с потолка посыпалась земля и пыль, с жалобным звоном, на мелкие куски, разлетелось мутное оконце…

Было очевидно, что монах искусно воспользовался разразившейся стихией, в целях своей мрачной пропаганды самоубийства, как единственного средства для спасения остального человечества из бездны греха. Но толпа не понимала этого и лежала на земле, дрожа всем телом, боясь увидеть обличие Бога и ещё раз услышать Его голос. Люди лежали, втиснув голову в плечи и, заслонив лицо руками, и не слышали, что уже утихли хрипы самоубийцы и прекратились судороги тела, окостеневшего и неподвижного…

Первой очнулась от ужаса незнакомка. Со страхом смотря на труп и поднимая низ платья над лужей крови, она в трансе ступала среди поверженных крестьян. Добравшись, наконец, до двери, она выскочила как птица из клетки, и побежала, куда глаза глядят, стиснув голову бледными ладонями и выкрикивая в беспамятстве какие-то непонятные слова.

Монах, заметив исчезновения женщины, выскочил за ней, ступая по головам и спинам лежащих, и начал преследовать её.

Я вышел из часовни заметил, что он её догнал и, схватив в объятия, начал покрывать поцелуями шею, лоб, лицо, глаза и губы женщины. Она, с отчаянным криком вырвалась, оттолкнула его и побежала в сторону леса, стараясь убежать от преследования.

Я побежал за ними, чтобы защитить женщину. Когда я был уже в лесу, понял, что не один я пытаюсь вмешаться в исход этой драмы — кто-то невидимый бежал в кустах в ту же сторону. На повороте тропы я почти догнал монаха, который побежал напрямик, через заросли и кочки топи! Внезапно раздался мрачный, полный ужаса и страха голос:

— О… о… о… спасите! — Лесное эхо долго носило от дерева к дереву, от скалы к скале, это полное безысходности и тревоги «О… о… о…»

Я добежал до места, откуда слышался крик монаха, когда вдруг прогремел выстрел. Глубоко проваливаясь в торфяное болото, я с трудом пробрался сквозь кусты и внезапно окаменел от ужаса.

Передо мной появилась небольшая поляна в бархате ярко-зелёного мха.

Топь уже почти поглотила в свою бездну тело человека На поверхности ещё оставалось только бледное лицо монаха: широко открытые, умоляющие глаза и окровавленный лоб, разбитый выстрелом. Вскоре исчезло это ужасное лицо, а на его месте появилась маленькая лужа чёрной воды с лопающимися в ней пузырьками.

В кустах стоял человек, которого ещё вчера я видел под окнами хаты, а сегодня встретил в лесу. Он держал в руке дымящееся ружье и, полным ненависти взглядом, смотрел на чёрное пятно воды в зелёном ковре топи.

Он поднял голову и наши глаза встретились.

— Суд был жестоким и ужасным, но человеческая рука должна была остановить преступника, — шепнул незнакомец.

Мы долго стояли в молчании, переживая разные мысли и впечатления. Я понимал, что это полубезумный монах, обманщик, основатель мрачной секты самоубийц; проповедник, жаждущий крови верующих для отмывания грехов мира и преследующий тихую, печальную женщину, увлечённую его мистической силой и красноречием, заслужил наказание смертью. Но у меня еще были сомнения…

После долгого молчания я спросил:

— Зачем вы это сделали?

— Я муж этой женщины… — отвечал он со стоном.

Тревожно шумел лес. Я чувствовал во всей природе беспокойство, которое как боязливый, осторожный зверь таилось в дебрях, среди кочек пучины, скрытой под ковром из зеленых мхов, водных растений и густых кустов. Какая-то маленькая птица жалобно пищала, каркал ворон, скрипело сломанное бурей дерево, и внезапно болото отозвалось какой-то жаждой жестокого и дикого триумфа. Мои мысли мчались через мозг с ужасной быстротой; возникло и укрепилось не сформулированное еще решение.

Наконец я взглянул в лицо бледного человека с ненавидящими глазами и произнес:

— Я был на охоте в течение всего дня. Ничего и никого не встретил…

Я повернулся и пошел через кусты к тропе…

— Благодарю!.. — донесся ко мне горячий и проникновенный шепот.

Упали первые капли дождя. Я быстро шел лесной тропинкой, торопясь домой. В этот же самый день я выехал из деревни, которую выбрал себе местом пребывания кровавый сектант, Степан Колесников, монах, бежавший из какого-то монастыря.

Позади меня осталось печальное лицо, трагичные глаза женщины, и дрожащий от ненависти жестокий судья.

Когда я выехал за последние деревенские ограды, со стороны топей ветер донес до меня какие-то голоса, крик или стон — «О… о!»

Но это было эхо воспоминаний и переживаний минувшего дня.

V. Перед вечными ледниками

После этих событий в маленькой деревне я ехал дальше берегом Катуни в сильном душевном разладе.

Ничто не радовало меня, хотя и была прекрасная погода, богатая природа и удивительные виды. В течение целого дня ничего не ел и в тот же день добрался до Онгудая.

Он оказался большой деревней, живописно расположенной на правом берегу быстрой Катуни, в которую шумно впадают полные пены и водоворотов большие и малые речки и ручьи, прыгая через завалы камней и убегая из-под вечных снегов главного хребта Большого Алтая. Я приехал сюда уже после захода солнца. Передо мной, с южной стороны, поднимался под облака пик Белуха, покрытый снегом и зарумяненный последними лучами солнца.

В Онгудае было многолюдно и шумно, потому что все дачники вылезли на улицу и в этот тихий теплый вечер восхищались чудесным закатом солнца и прекрасной Белухой, этой королевой живописного Алтая в нарядной розовой одежде.

Я встретил здесь знакомых из Барнаула и заночевал у них. Назавтра прибыл с женой инженер, дом которого стоял рядом.

В этот же день я познакомился с ними. Были это те самые люди, которые участвовали в мрачной лесной трагедии на вьющейся по топи тропинке, где их муку и борьбу видел только Бог, Наивысший Судья, природа и я!

Я пробыл в Онгудае три дня, которые целиком посвятил охоте в обществе инженера Вольского и одного местного татарина.

За Онгудаем горы быстро начинают подниматься до значительной высоты и сменяются прекрасными альпийскими лугами, где не трудно встретить оленей и их врагов — медведей.

Поднимаясь на одну гору, мы наткнулись на обширные луга, поросшие высокой и сочной травой. Вольский внимательно изучал через полевой бинокль местность и вскоре, движением руки, подозвал меня к себе. Когда я приблизился, он дал мне бинокль и велел смотреть в сторону густых зарослей рододендронов (кашкары), которыми с юга заканчивался широкий луг. Я внимательно осмотрел местность и чуть не издал возглас радости: в густой траве стоял, спокойно жуя траву, прекрасный олень с раскидистыми рогами, другой лежал на земле, а из кустов торчали рога третьего. Расстояние между нами и оленями достигало пяти тысяч шагов. Следовательно, их нужно было скрадывать.

Мы начали эту трудную часть охоты. Необходимо было подняться выше расположения нашего луга, и там, ползком одолев расстояние до кустов, проползти между ними самое меньшее три тысячи шагов, чтобы уже иметь шанс хорошего прицеливания и выстрела. Мы ползли в густой траве и жёстких кустах, немилосердно царапая руки и лицо. Но ползли мы видимо хорошо, потому что ни один из оленей даже не поворотил головы в нашу сторону. Правда, ещё помог нам ветерок, дувший со стороны зверей. Окончательно исцарапав себе лица, окровавленные и измученные, мы остановились наконец в каких-то тысяче двухстах шагах от оленей, находясь выше их на двадцать — двадцать пять метров. Положив ружья на ветви кустов и выстрелив одновременно, мы издали возглас триумфа: все три оленя лежали неподвижно, сраженные насмерть.

Однако вскоре олень, лежавший в кустах, стремительно побежал, а мы только наблюдали, как шевелятся все дальше и дальше кусты. Видимо он был ранен и, не сумев подняться, полз через заросли.

Прыгая через кусты и камни, мы бросились к убитым оленям. Два лежали мёртвые, но третьего нигде не было видно. Помятая трава и поломанные кусты подсказывали нам дорогу, которой он полз; мы даже отыскали на траве несколько отчётливых кровавых пятен, но затем всяческие следы исчезли. Мы с удивлением огляделись.

— Что за черт? — ворчал татарин. — Не исчез же он без следа?

Тем временем Вольский, озираясь во все стороны, внезапно вскрикнул:

— Смотрите, смотрите, там под горой! — И тогда мы поняли всё. По склону не слишком крутой горы бежал большой медведь с оленем, заброшенным на хребет. Видимо он тоже скрадывал оленей, а после наших выстрелов схватил ближайшего и побежал в сторону леса.

— Какой негодяй! — воскликнул татарин. — Воруешь мою добычу — посчитаемся с тобой!..

Он стремительно побежал по следу убегающего грабителя, делая такие большие прыжки с большой высоты, что мы постоянно опасались за его жизнь. Но туземец, привычный к горам, был сильным, лёгким и ловким, как горный баран, и даже ни разу не споткнулся, и расстояние между ним и медведем-бандитом, отягощенным тяжелым трофеем, быстро сокращалось.

Наконец, татарин, не добежав до медведя даже на расстояние двух тысяч шагов, остановился, быстро прицелился и выстрелил. Медведь, однако, ускорил бег. Татарин продолжал погоню. Во второй раз он стрелял уже с расстояния в тысячу шагов; тогда медведь споткнулся и выпустил оленя, рычал и с бешенством хватал траву и землю. Тут татарин быстро подоспел и уже с близкого расстояния прикончил медведя.

Три оленя и медведь — таковы были охотничьи трофеи этого дня. Нам пришлось потратить много времени на переход до ближайшей деревни, чтобы нанять подводы и привезти нашу добычу в Онгудай, куда мы прибыли только вечером.

Такая превосходная охота нам очень понравилась, поэтому на завтра мы снова направились на охоту. Проезжая через маленькую деревню, населённую кара-татарами, остановились мы для замены лошадей.

В хате, кроме хозяина, находился невысокий худой татарин с лицом, обезображенным оспой. Заикаясь, он упрашивал нас, чтобы мы взяли его с собой, оплатив рубль, так как он знает место, где шатаются три медведя, причём один из них очень большой, старый и злобный.

Мы ответили ему, что он уже старый и слабый для такой тяжелой охоты, но он противоречил этому и уверял, что может носом учуять медведя, и хозяин, деревенский староста, подтвердил это.

Однако мы отказали этому татарину в удовольствии охоты и дали ему в утешение двадцать копеек. Он с пренебрежением отказался принять подачку и своим стонущим голосом начал роптать:

— Не будет у вас успеха, не будет! Я шаман и знаю, вижу это! Встретите медведя, одного, двух, трёх… да трёх, и не убьете ни одного… У вас будет потеря… Значительно большая рубля… значительно большая рубля!..

Вольский со смехом воскликнул:

— Слушай, старый! Если я встречу медведя, не бойся — не промажу, хотя бы в тебе сидело пять шаманов и двадцать пять шайтанов (дьяволов), так как умею стрелять. Смотри!..

Сказав это, он высунулся из окна и прицелился и своего оружия в сидящего на дереве голубя. Раздался выстрел и голубь, как камень, упал с дерева.

Но и шаман не остался в долгу. Он вынул из-за пазухи обломок камня с какими-то знаками и прикоснулся им к нашим ружьям.

— Плохо будет, плохо будет! — Пробурчал он, гневно сопя, и вышел из избы.

В это время подали нам коней, и мы поехали дальше, до устья ручья Шурмак, где начинались негустые, полные мхов и диких ягод, леса — излюбленное место медведей, как нам объяснили ещё в Онгудае старые опытные охотники.

Оставив там наш возок, мы направились в лес. Зашли мы уже очень далеко, когда внезапно увидели медведя, который взбирался по склону горы.

Мы побежали туда, но нам перегородило дорогу вязкое болото, через которое мы не смогли никаким образом перебраться.

Медведь сбежал. После долгого блуждания по лесу, Вольский встретил двух медведей. Был уверен, что оба, как он говорил, «уже находятся в его охотничьей торбе». Прицелился в одного и выстрелил, но пуля застряла в стволе, газы вырвали замок и искалечили ухо охотнику, он же сам споткнулся от потрясения и упал, сломав, при этом, приклад оружия. А я вообще не встретил медведя.

— Проклятый шаман! Почему мы не дали ему рубль!

Я стал в высшей степени суеверным. Впрочем, все охотники полны предрассудков, и я не являюсь, с этой точки зрения, исключением. А кто не суеверен, тот не охотник-спортсмен потому, что это относится к категории охотничьих наслаждений.

В этом случае уже сказывается атавизм.

Охота — это черта первобытного человека, а первобытный человек — дитя природы, и не может не быть суеверным и предрассудочным.

Потеряв два дня на эту охоту, проклятую шаманом, с повреждённым и поломанным ружьем, мы вернулись в Онгудай, где уже меня ждало письмо от профессора Залеского, призывающего меня в Барнаул.

VI. Как я убежал от своей жены

Я застал профессора в очень плохом настроении. Он получил из Петербурга поручение исследовать озеро Чаны, расположенное вблизи города Каинск. Это озеро должно было стать главным водосбором для поселений колонистов, присланных из европейской России, между тем, правительство не располагало точными сведениями относительно характера воды этого громадного бассейна. Были ещё и другие поручения, которые изменили планы профессора в отношении посещения им минеральных озёр, расположенных вблизи Иртыша и на другом берегу этой реки, прорезающей степи, принадлежащие Большой и Малой Киргизской Орде.

Нужно было искать разные мелкие озерца, о которых мы не имели понятия, и таким образом были вынуждены позаботиться о проводнике. Лучшего, чем наш Сулиман, мы не могли отыскать, поэтому решили добраться до Кулунды, чтобы снова встретиться с этим незаменимым киргизом.

Нашли мы его очень быстро потому, что он кочевал тогда между Барнаулом и Кулундой, в восточной части степи. Он очень обрадовался, увидев нас, и с радостью принял наше предложение. Его опечалила только весть, что добравшись до Каинска, мы намереваемся уже возвращаться в Петербург. Он только попросил нас о нескольких часах времени на улаживание собственных дел и уехал. Уже после захода солнца он вернулся и привёл с собой молодого верблюда. В качестве подарка для меня, причём, сделал это очень демонстративно в знак нашей большой дружбы. Мне с трудом удалось убедить его, что не смогу я ехать в столицу с таким животным, и что в Петербурге на улицах взбесились бы все лошади, если бы я появился на верблюде. Он понял это и больше не настаивал.

Мы ночевали в деревне Кулунда, но ночью я заметил что Сулимана нет на месте. Спросил хозяина, где он. Отвечал, что киргиз уехал на верблюде. Однако утром, когда мы проснулись, Сулиман явился с рапортом, что лошади уже запряжены в возок, наши дорожные сундуки и мешки уложены и привязаны, и что мы можем ехать.

После чая мы выехали в дорогу. Впереди же на хорошем буланом жеребце ехал Сулиман, а рядом с возком, держась постоянно с моей стороны, гарцевал киргиз-подросток с красивым белым лицом и мечтательными, широко открытыми глазами. Вскоре я убедился, что паренёк, по поручению Сулимана, прислуживал исключительно мне. С большим старанием и ласковостью, он наливал мне чай и накладывал еду, упаковывал мои вещи, стряхивал пыль с одежды и с обуви и бегал за водой для питья и умывания.

Вечером, когда готовя на привале постель мне, он положил букет полевых цветов, я спросил удивленно, не Сулиман ли приказал служить мне так трогательно.

— Да, господин! — ответил паренек звучным голосом. — Но я делаю это с радостью, так как я теперь твоя «ханум» — первая жена.

Я вздрогнул, услышав это: сразу представил отчаяние моей матери при виде моей «первой жены», и язвительные мины коллег. Моё положение было очень глупым, я чувствовал, что отговориться от «ханум» удастся мне с большим трудом, чем от верблюда.

Я прибегнул к совету профессора, который очень легко отнёсся к моему новому приключению, и вызвал Сулимана на беседу.

— Что значит слова паренька? — спросил я его суровым голосом.

— Какого паренька? — ответил он вопросом на вопрос, поведя плечами. — Это Биби-Айне, моя младшая сестра. Я велел ей быть твоей ханум, кунак, так как дарю ее тебе, как подарил бы тебе верблюда, коня или пса. Биби-Айне с тех пор твоя невольница, вещь. Ей тринадцать лет и она самая красивая среди наших девушек. Бери её и будь счастлив!

Долго и осторожно я пытался уклониться от этого подарка, но Сулиман при упоминании об отказе хватался за нож.

— Это было бы оскорблением и позором для всего народа, кунак! — Кричал он, поблескивая глазами. — Только кровью мы смогли бы это смыть! Кунак, не делай этого! Лучше бери девушку, увези на озеро и выбрось в воду! Ты имеешь право, так как это твоя вещь, но не отказывайся! Не отказывайся, кунак!

Сулиман просил, кланялся и складывал руки, как для молитвы, а «моя жена» в это время украшала цветами упряжь коней, которые должны были везти её владетеля и хозяина, то есть меня!

Я не спал в течение целой ночи, размышляя, что мне делать, и сожалея, что вблизи нет глубокого озера: бросил бы в него Сулимана, а девушку отправил бы домой, дав ей в качества «калыма», или выкупа несколько фунтов карамелек из деревенского магазина!

Но что делать? Что делать?

Эта мысль преследовала меня в течение целого часа исследований на озере Чаны, где мы открыли очень интересное явление. Это соленое озеро, лишенное рыбы, и только северо-западная часть его имеет пресную воду, изобилующую в большом количестве карпами, линями, щукой и окунем.

Чаны находится в зарослях тростников и окружено болотами, где собираются дикие утки, и даже гуси, которые задерживаются здесь во время сезонного перелёта на север. Я ходил очень часто на охоту, и всякий раз моя непрошеная «ханум» срывалась с места, чтобы сопровождать меня. К великому неудовольствию Сулимана и к отчаянию Биби-Айне, я не позволял этого.

Наконец, однажды, она поймала меня, когда я возвращался с охоты, нагруженный утками и, снимая с меня мешок с птицей, своим мелодичным голосом произнесла:

— Мой господин постоянно сердится на Биби?

Я почувствовал, что приближается решительное столкновение, и прямо-таки холодок пробежал по телу!

— Девушка, я не сержусь на тебя, — ответил я, скрывая смех и свое замешательство.

— Я не девушка, поскольку отец и брат отдали меня тебе в «ханум» (жены)! — воскликнула она с гневом.

— Всё-таки ты мне не жена! Моя вера запрещает мне жениться на магометанке, Биби.

— Я твоя собака и невольница, хочу молиться твоему богу, как ты молишься! — сказала она, опуская свои прекрасные глаза.

Биби-Айне завоевала мой первый оборонный форт. От всей души призывал я на помощь кого-то неведомого. Но в степи не было никого, до нашего же лагеря оставалось не менее пяти километров.

Прелестная и обаятельная киргизка шла рядом со мной, а её громкое дыхание и раздувающиеся ноздри свидетельствовали о её негодовании и решимости.

— Ханум спрашивает тебя, мой господин, нравлюсь ли я тебе? Может я не красивая, не ловкая и не сильная? Или мои песни и мои танцы не волнуют твоего сердца, мой господин? Ответь, так как я не знаю этого и плачу по ночам. Смотри, уже почти выплакала все глаза! Особенно этот левый глаз!.. Смотри!

Она поднялась на цыпочки и взглянула в моё лицо своими «выплаканными глазами», особенно тем левым глазом, который блестел как хрусталь и, естественно, совсем не был выплакан.

Я опустил глаза и погладил девочку по волосам.

— Всё хорошо! Твои глаза блестят, как звезды, маленькая Биби! — воскликнул я.

— И! — она хлопнула ладони, бросив мешок на землю. — Это значит, что мои глаза нравятся моему господину?

— Очень! — Выпалил неосторожно я, привыкший говорить женщинам только приятные вещи, особенно, когда они сами настойчиво просят об этом.

— Я такая счастливая! — воскликнула Биби, прыгая, как коза. — Возьмёшь меня с собой в большой город? Буду твоей «ханум»?

Великий Боже! Пророк Магомет! Снова вопросы!.. Я молчал, а «ханум», уже совершенно успокоенная, начала мне рассказывать:

— Отказаться от девушки, которую отдают как «ханум», это значит то же самое, что обречь ее на смерть, так как никто ее больше не возьмет в жены, и она будет вынуждена покончить с собой, спасаясь от насмешек и презрения. У киргизов так заведено от прадедов! Только в том случае позор не упадет на голову несостоявшейся жены, когда мужчина, уйдет, а глаза покинутой девушки не увидят его в минуту, когда конь или возок движется. Тогда девушка расплетает косы и ходит так в течение трех дней, а потом вырывает четыре волоса и бросает их в ту сторону, куда уехал мужчина. Вместе с волосами исчезают и воспоминания о нем, «ханум» становится обычной девушкой и может быть отдана другому.

Уже было видно дым нашего лагеря. Я увеличил шаг, чтобы избежать дальнейшего разговора. И особенно вопросов.

Уехать так, чтобы глаза Биби меня не видели в минуту отъезда! Уже меня не покидала эта спасительная мысль! Но как это сделать? В степи всегда увидят меня быстрые глаза Биби-Айне и Сулимана. И не хотел я, чтобы у девушки были какие-то неприятности по той причине, что я откажусь от нее.

Оставалось одно — бежать!

Эта мысль преследовала меня. Вероятно, маршалы Першинг и Фокс не думали о стратегии перед решающими битвами с немцами более упорно, чем я перед бегством от прекрасной, как весна, и смелой, как степной ветер, Биби-Айне, насильно навязанной мне в жены — «ханум».

Наконец закончились наши работы на озере Чаны, и мы двинулись в сторону Каинска, который располагался у сибирской железной дороги. Сулейман и Биби не спускали с меня глаз и не отходили от меня ни на минуту, видимо опасаясь, что могу сбежать.

Я не мог преждевременно ничего сказать профессору, потому что он был рассеян и болтлив, и таким образом мог перечеркнуть все планы, которые уже созрели в моей голове.

Мы прибыли на станцию за час до прихода поезда. Я отвёл в сторону профессора под каким-то мнимым уважительным предлогом и попросил его, чтобы он постоянно давал какие-то поручения Сулиману и девушке.

Пришел поезд. На перроне началась беготня, шумиха и толкотня, которые совершенно оглушили детей степи — киргизов.

Собственно на это я и рассчитывал.

Я постоянно крутился около Сулимана и его сестры, ничем не выдавая своих никчемных намерений. Внутренне был совершенно спокоен и покорен судьбе. В магазинчике при станции я купил серебряный браслет с зелёными уральскими хризолитами и подарил его Биби-Айне, а её брату, моему кунаку, и… моему шурину, такой же перстень.

Оба не помнили себя от радости, восклицая с удивлением и восторгом и показывая друг другу красивые подарки. Сдавалось мне, что на мгновение они забыли о «своём муже и шурине». В это время «этот предатель» внимательно следил за стрелкой часов на перроне.

До отправления поезда оставалось пять минут… три… две…

Я показал киргизской паре блески камней, если их держать прямо под лучами солнца. Они кричали от восхищения и изумления!

Я же в это время смешался с толпой, обежал поезд и встал у ступеней другого вагона, чем тот, в котором уже самым удобным способом на свете расположился профессор, но не со стороны вокзала, а со стороны платформы.

Звонок, свисток, глубокий вздох локомотива, первые вздрагивания паровоза и стук колёс… Я вскочил в вагон и затаился так, как если бы подкрадывался к оленю. Но в этом случае я был невидимой добычей, и тем старательней прятался между тюками и толпой пассажиров третьего класса.

Мне подмигнули последние стрелки станции, последние фонари, последние постройки… Однако я не вошёл сразу в свой вагон, где был профессор, потому что смертельно боялся, что увижу рядом с ним сладко улыбающееся личико моей «ханум». И вошёл только на следующей станции. О счастье! «Ханум» не было! Мои хризолиты спасли меня. Сулиман и Биби вероятно еще приглядывались к блеску и игре света, когда поезд ушел, и «ханум» не видела в минуту движения поезда лица предателя — «мужа».

«Милая прекрасная Биби-Айне! — думал я в тот же вечер. — Теперь, наверное, ты расплетаешь свои чёрные косы, надушенные сандалом и мускусом, и вырываешь из них четыре волоска, чтобы выбросить их на все стороны света и убить воспоминания обо мне. Не гневайся на меня! Ты прекрасна, чудесна, ловка и упруга, поешь, как степной жаворонок, танцуешь, как райская гурия, отлично пришиваешь пуговицы, прекрасно делаешь шашлыки на углях и азу[24], как никакая другая женщина! Но не мог я взять тебя в жены, так как в первую очередь ты безграмотная, и чтоб ты делала с ученой и скучной молью, а во-вторых, что бы сказала моя мама, такая требовательная, хорошо воспитанная и не любящая, чтобы с ней шутили. Good-bye, милая, маленькая Биби-Айне. Будь счастлива!»

Несколькими днями позже я был уже в Петербурге, а моя мать, увидев мое почерневшее, загорелое лицо и огрубевшие руки, рассмеялась и заметила шутливым голосом:

— Что-то в тебе сейчас есть татарского!

«Ага! — Искренне воскликнул я в душе. — Как бы ты себя повела, мамочка, когда я заявился бы к тебе с красивой Биби-Айне, моей несостоявшейся „ханум“?»

А что бы это было, что бы устроила моя теперешняя настоящая «ханум», которой я подарил не хризолиты, а сердце и душу, и за которой я внимательно слежу, чтобы она не вырвала из своих чудесных каштановых волос тех «четырёх колдовских» и не бросила их на все четыре стороны света?!

Часть четвертая