— Ну скажите на милость, — громко произнес Солт, — как тут можно поступать неправильно?
Он ожидал другого — трудностей, препятствий, предельных нагрузок. Направо — огнедышащий дракон, налево — камнепады… Происходящее походило на каникулы. Дальше бы так. Странно, подумал Солт, глубоко вдыхая лесной воздух, неужели утром я был еще дома?
Проснулся в своей постели… Спокойное солнце коснулась деревьев, тени ползли к избушке по росистой траве. Хорошая завтра будет погода, с удовольствием подумал Солт.
Гордясь собой, с приятным ощущением добротно сделанного дела, он вернулся в избушку, расстегнул рюкзак. Проглотил несколько питательных таблеток, запил глотком воды из фляги. Хорошо! Спать можно на сундуке. Неплохо бы, наверное, нащипать травы под голову — он читал об этом. Но рвать живую траву, только чтоб стало мягко голове лежать, казалось ему злобным безумством. Интересно, что в сундуке.
Там стояли один на другом ящики самых разнообразных габаритов и форм. Отблескивала сталь, матово темнела пластмасса — картина оказалась неожиданно суровой, далеко не буколической. С легким щелчком открылся первый — широкий, плоский, — внутри расположился целый продуктовый склад из таблеток и тюбиков. Видно было, что выпущены они на разных фабриках и возраст у них разный. Но Солт знал, что концентраты могут сохраняться практически вечно.
— Спасибо, друзья, — проговорил Солт, — но у меня есть.
И вдруг сообразил, что не первый попал в эту избушку, что, быть может, все играющие, из раза в раз, проходят этим путем. Догадка ошеломила его. Значит, он здесь не случайно? И избушка эта, и все, что в ней, не просто так? Он шел по лесу куда глаза глядят, километров сорок, наверное, отмахал, а пришел туда, куда его вели? Ему стало зябко.
Верно, был кто-то первый, оставивший здесь еду.
Возможно, незачем оказалось нести дальше, а возможно, позаботился о тех, кто придет потом. Говорят, есть города, где люди голодают. Может, там даже бойца не могут снарядить в дорогу… Наша еда самая вкусная, подумал Солт и, вытряхнув на ладонь полтора десятка своих таблеток, аккуратно уложил их в свободные гнезда. Лопай, брат… питайся. Наслаждайся. Солт вытащил карандаш и пометил: «Это — лучшие». Хотел поставить и дату, но спохватился, что в других городах может оказаться другой календарь. И письменность, вспомнил он. Он не знал, смогут ли его прочесть.
Вот странно, подумал Солт. Им овладела приятная, расслабленная задумчивость — дела завершены, можно поразмыслить о предметах умозрительных… Знаем, как из воздуха делать пищу, из магмы глубоко под городом — ткани и стройматериалы… А что за люди живут за непроницаемой пленкой силового контура — представления не имеем… Собственно, откуда мне известно, что «это — лучшие»? Он с неудовольствием качнул головой. Взял одну таблетку, придирчиво рассосал. Нет, успокоенно заключил он. Вкуснятина, как ни крути.
Темнело. Из окон веяло ночной летней прохладой; засыпающие деревья, казалось, были впаяны в синий ночной воздух единой, чуть туманной массой. Широко размахивая крыльями, над избушкой проплыла крупная птица — в тишине стонуще посвистывали перья. Может, и впрямь мой противник вокруг меня вьется, с улыбкой подумал Солт — ему показалось, это та самая птица, с которой он встретился днем. Тогда поди докажи тут свою правоту. Ему вспомнилась сказка о том, как подружились птица и рыба и немедленно заспорили. Рыба говорила: «Недотепа ты, по воздуху летаешь», а птица отвечала: «Дурища, в воде плаваешь…» В пылу полемики птица свалилась в воду. Рыба принялась ее одобрять и учить плавать, но птица просто пошла ко дну. Тогда рыба взвалила ее на спину и отнесла к берегу, проворчав: «Иди уж, летай, раз ничего лучше не умеешь». Но тут спасительницу волной вышвырнуло на берег. Птица страшно обрадовалась, стала приглашать ее полетать, но сообразила, что рыба не от хорошей жизни молотит хвостом по песку, и оттащила ее в море, буркнув: «Ладно, плавай, что с тебя взять». С тех пор они держались поблизости друг от друга — одна в воде, другая в воздухе, присматривая, чтобы с подружкой не случилось несчастья…
В следующем ящике лежал карабин.
Солт присвистнул. Он сразу узнал его. Солт любил механизмы и частенько заходил в Технологический музей — там имелись и образцы оружия. Поговаривали, что существуют города, где оно до сих пор в ходу, но Солт не особенно верил: карабин был для него такой же машиной, как, скажем, трактор, — забавной, шестеренчатой и допотопной. Он осторожно вынул карабин из повторяющего его очертания гнезда, обитого мягкой синей тканью. Карабин оказался удобным и приятно тяжелым. Вот это да, обалдело подумал Солт, неужто 5 состязаниях раньше разрешалось использовать оружие?
Директор говорил, это совершенно исключено, с собой даже ножика взять не разрешили… Солт, как в историческом фильме, прицелился. В кучу листьев на полу.
Затем, будто заметив нечто, нападающее сверху, стремительно вскинул карабин, ловя торчащий из стены ржавый гвоздь в кольца дульной фокусировки. Что-то очень властное было в этой точно и продуманно исполненной машине, что-то раскрепощающее, диктующее темп. Ну и дела, подумал Солт. Валяется столько лет…
Неужто и вправду друг в дружку палили, доказывая свое моральное превосходство? Вот бред! Какое же это превосходство, если просто взять да шарахнуть из кустов в ничего не подозревающего человека. Солт даже фыркнул от негодования. Интересно, он хоть заряжен?
Индикатор стоял у середины — то ли и впрямь когда-то стреляли, то ли разряжается, подтекает помаленьку…
Солт снова прицелился в листья, и стартер вкрадчиво, как бы сам собой, пролез под палец, и палец как бы сам собой тронул стартер.
Мгновенная тень плеснулась в углу.
Солт медленно опустил карабин.
Над опаленными половицами кружился, опадая, черный прах.
У Солта ослабели ноги, и он сел. Карабин больно ударил его по колену, и Солт обнаружил, что все еще держит его в руках. Его. Эту страшную, омерзительную машину.
С отвращением Солт оттолкнул карабин. Глянул на пальцы. Влажные пальцы дрожали, Солт принялся вытирать их о брюки — тер, тер и не мог остановиться. Потом он вспомнил, что за ним наблюдают.
Это его отрезвило. Он вздохнул и пружинисто встал.
Аккуратно, очень отчужденно уложил карабин в его мягкое гнездовье, захлопнул ящик. Поставил все, как было. Закрыл сундук. Он совершенно не желал знать, что там еще таится.
Независимо посвистывая, подошел к окну.
Лес спал, закрылись цветы. Из-под смутных ночных деревьев выползал туман, паря над самой травой тонкими, призрачными слоями. Лесная тишина стала глухой, и влажной, и такой чистой, что, кажется, было слышно, как звезды Летнего Треугольника — Вега, Денеб, Альтаир — с беззвучным звоном проклевываются в синеве.
Солт жадно захлебывал пахучий воздух. Мерзкая машина, думал он. Душная. Отчего-то ему было тревожно.
Спать он лег на полу, от сундука подальше.
Он проснулся на рассвете, под неистовый гомон птиц, словно от ощущения близкой опасности. Сел. Мышцы были странно напряжены.
— Погоди, — сказал он, будто надеясь, что привычный звук собственного голоса развеет кошмар. Он не узнал собственного голоса.
Кошмар не развеялся.
Ведь если он, Солт, попал в избушку не случайно, то и карабин нашел не случайно. Значит, его противник, каким бы он ни был, вчера вечером пришел в такую же избушку и нашел такой же карабин!
А если он из города, где привыкли к оружию?
Да что мямлить? Надо сказать себе прямо…
— Если он возьмет карабин и меня убьет? — вслух спросил Солт.
Погоди, сказал он себе. Разве это даст победу?
А разве можно знать, что даст победу?
Дикость. Да как мне в голову взбрело такое? Разве можно вот так вот вдруг убить? За что?
Чтобы расформировали не его город, а мой. Весь город. Весь громадный родной город.
Откуда я знаю, что он может, а что — нет? Я же ничего про него не знаю! Все что угодно может быть!
Солту стало жутко. Впервые в жизни он ощутил беспомощность, и его захлестнул тупой ужас.
— Погоди… только спокойнее! — прикрикнул он на себя. — Не дрожи!
Мне такая мысль не явилась бы, потому что убить немыслимо… Даже пригрозить, что убьешь, унизить другого — мне… это несвойственно.
А ведь я должен быть самим собой и не делать ничего себе не свойственного, вспомнил он. Это же так просто!
Да, но тот, другой, может оказаться действительно… другим, совсем другим! И оружие для него — счастливая находка…
Нет же! Ведь не исключено, что он не любопытен и не полез в сундук… Тьфу! Даже если полез! Оружие брать с собой запрещено. Значит, применять его нельзя. Значит, воспользоваться такой находкой нечестно.
Значит, это просто испытание на порядочность, и, значит, нельзя брать! А я и так не собираюсь брать!
У Солта гора с плеч свалилась. На то и дана человеку голова, удовлетворенно подумал он, чтобы, когда вдруг подводит интуиция, исходя из правил морали вычислить правильное поведение.
Ему хотелось смеяться. Как же все просто разрешилось, дальше бы так. Испытание порядочности! Ну что же, мы его выдержали дважды, думал он, доставая завтрак, и интуитивно, и интеллектуально… А мы — ничего, с почти детским самодовольством заключил он.
Ну, сейчас перекусим — и в дорогу. Красота-то в лесу какая! Росища… солнышко встает…
А откуда известно, что представления Сокровенных о порядочности совпадают с моими?
Солт задохнулся, словно от внезапного ожога.
Ведь это лишь нашего города порядочность. Вот я доказал то, что и без доказательств считаю правильным.
Логикой что угодно можно доказать: она опирается на аксиомы. Так нельзя! Мне не мои аксиомы нужны сейчас, а универсальные! Аксиомы Сокровенных!
А откуда мне их знать?
А есть ли они? Могут ли быть универсальные аксиомы? Или для Сокровенных знак жизнеспособности — то, в сколь широком спектре непривычных ситуаций средний горожанин нащупывает почву привычной этики под ногами? Глубоко ли в его сознание вошли аксиомы, формирующие культуру его собственного города? Короче, смогла ли данная культура создать своего человека или осталась набором искусственных, неуважаемых ритуалов, исполняемых лишь из страха оказаться отщепенцем?