Как бы не оплошать, не промахнуться! Мгновение — и в сачке трепещет красный уголек, недовольно жужжит, бунтует, требует выпустить на волю. Я не тороплюсь насладиться поимкой, нацеливаюсь на пленника лупой и… не верю своим глазам. Опять в морилке не пчела и не муха-тахина, а муха-неместринида. Ее грудь увенчана сверкающими золотыми волосками, на оранжево-красном брюшке выделяются ярко-белые пятнышки. Она элегантна в своем изящном наряде, всем хороша красавица, но только она — не пчела и, конечно, без жала!
Быть может, она так же, как и тахина, подражает редкой обладательнице кинжала и яда?
Я и радуюсь находке, и огорчаюсь. Поиски надо продолжать во что бы то ни стало. А солнце клонится к западу. Жара быстро спадает. Замолкают жаворонки. Тише гул крыльев насекомых. На барханы ложатся синие тени. Исчезли бабочки, пчелы, мухи, замерли ленивые жуки-нарывники, повисли на растениях гроздьями. Им, таким ядовитым, некого бояться, можно ночевать на виду. Длинноусые пчелы с серебристыми зеркальцами на лбу сбились комочками на кустиках, приготовились ко сну.
Солнце коснулось горизонта, исчезла жара. Еще больше похолодало. Быстро остыл песок. Крошечные голубые лаборатории нектара прекратили работу, перестали источать аромат: цветки астрагала предназначены только для дневных насекомых. Потянул ветер, взметнул песок, зашумел сухими травами и кустарниками. Кончилась моя охота! Теперь бессмысленны поиски, хотя где-то в безбрежных барханах и живут пчелки-незнакомки, ярко-оранжевые, как угольки, с черными усиками и длинными хоботками, пчелы-кудесницы, у которых оказалось столько слепых подражателей, обитающих на тех же цветках астрагала. Кто знает, удастся ли когда-нибудь еще с ними встретиться?
Угрюмые скалистые горы пустыни Матай. Ниже них расположились бесконечные холмы, покрытые мелкими камнями. Дорога идет вдоль гор, спускаясь в глубокую расщелину с черными валунами, исчерченными древними рисунками, а иногда поднимается вверх. Всюду можно налететь на камень, разбить машину. И нет возможности повернуть к такой знакомой мне равнине с горами Калканами вдали и маленькими рощицами-оазисами Мын-Булака. А дальше, в синей дымке, видны много раз исхоженные мною места: Поющая гора, река Или, горы Богуты, Сюгаты, Соленые озера. Долго ли так будет продолжаться, сможем ли мы на легковой машине проехать по заброшенной дороге и попасть на главный путь? Может, лучше возвратиться обратно? Жаль, не у кого спросить о дороге, нет нигде живой души.
Впрочем, с высокого бугра я вижу далеко внизу что-то темное, наверное, это юрта, а рядом с ней желтое пятно — будто платочек, повешенный на куст. Надо туда пробраться. Остановив машину, я бреду вниз, поглядывая по сторонам: всюду голо, нет никаких насекомых. Даже муравьев не видно. Иногда взлетает каменка-плясунья и, сев на камень, начинает презабавно раскланиваться. Чем она, бедняга, здесь кормится?
Путь не близок. Юрта и желтый платочек далеки. Не возвратиться ли? К тому же они скрылись за холмом, и приходится идти наугад. Но вот неожиданно открываются дали, и я вижу, что юрта становится куртинкой кустарника чингиля, а платочек густым кустиком караганы в обильных желтых цветах. Здесь же у куста вижу кусочек земли, покрытый зеленой травкой, такой яркой среди унылого желтого фона пустыни. Видимо, под землей недалеко вода.
Крошечный оазис среди голой каменистой пустыни радует глаза. Кустик караганы в большом почете у насекомых, и над ним раздается неумолчный звон крыльев многоликого общества. Гроздьями висят зеленые жуки-бронзовки. Иногда они взлетают и, покружившись, вновь садятся, жадно льнут к цветкам, лакомятся нектаром. Как же иначе найти друг друга в такой большой и безжизненной пустыне. Но истинными хозяевами цветов караганы являются большие желто-коричневые пчелы-антофоры. Это их хозяйство. Только они умеют по-настоящему раскрывать цветы этого растения. Там, где «лодочка» отходит вниз, «весла» расправляются в стороны, а вверху начинает пылать красивый «парус». Пчелы переносят на своем пушистом костюме пыльцу. Блестящие гладкие бронзовки — расхитители чужого добра, от них растению нет никакой пользы.
С громким жужжанием подлетает к карагане очень крупная сине-фиолетовая пчела-ксилокопа и, покружившись, уносится вдаль. Куда? Всюду голые камни, сушь, нет нигде более цветов. Некуда деваться ксилокопе, через несколько минут она снова прилетает, потом вновь скрывается. И так много раз. Бедная одинокая ксилокопа! Затерялась в большой пустыне и боится расстаться с кусочком зелени.
Наверное, в этом маленьком мирке с цветущей караганой все хорошо знают друг друга. Увидев ксилокопу, в воздух взмывает бронзовка, и, погонявшись за пчелой, возвращается обратно. Но тут поднимается другая, и опять происходит веселая погоня в воздухе, неожиданные нападения, взлеты, повороты и пике. Что это? Игра, соревнование в ловкости или выражение вражды? Но бронзовка — не чета ловкой ксилокопе, которая будто издевается над грузными жуками-увальнями.
Весь этот эпизод мог бы показаться случайным, но жуки слишком явно гоняются за синей пчелой, а ей это будто даже нравится, она рада хотя бы такому развлечению в своем одиночестве. Только коричневые пчелы равнодушны к ксилокопе. Они очень заняты.
Неужели ксилокопа будет все время крутиться возле этого зеленого пятнышка? Или, наконец, решится и ринется в обширную каменистую равнину к реке, к очень далеким зеленым тугаям, к своим собратьям, к другим цветам, ожидающим ее, искусную опылительницу. Ведь у нее такие сильные крылья и такой быстрый полет!
Небольшой низкий выступ берега порос разнолистным тополем и сине-зеленым тамариском. Крохотные полянки между ними покрыты низкими травами. Недалеко у берега реки возвышается откос из щебня, за ним простирается до самых синеющих вдали отрогов Джунгарского Алатау обширная каменистая пустыня. Издалека я вижу полянку оранжевого цвета, видимо, украшенную какими-то небольшими цветами. Спешу к ней, так как знаю: где есть цветы, там обязательно будут и насекомые.
Сколько лет я путешествовал по пустыне, но такие цветы как будто встречаю впервые. Само приземистое растение очень напоминает широко распространенную низенькую и колючую траву цератокарпус, но оранжевые цветы на нем необычны. Их много, вся маленькая площадка полянки усеяна ими. Но ни пестиков, ни тычинок, ни лепестков не разглядеть. Скорее всего, это соцветие, собранное в шероховатый яркий комочек. Надеваю на очки часовую лупу, нагибаюсь, чтобы рассмотреть цветок, прикасаюсь к нему рукой. Цветок неожиданно оживает, начинает шевелиться и распадается на множество крохотных насекомых. Тонкие, длинные, ярко-оранжевые, с очень цепкими ногами они в спешке суетливо бегут по моей руке. Вскоре от обманного цветка ничего не остается.
Внезапное преображение обманного цветка настолько ошеломляет, что я сразу не могу сообразить, в чем дело. Разглядывая маленьких насекомых, размером не более одного миллиметра, узнаю в них личинок жуков-маек. Ранней весной большие черно-синие, с короткими надкрыльями жуки-майки вяло ползают по пустыне. Они никого не боятся, так как обладают ядовитой кровью, которую в случае опасности выделяют капельками наружу. Каждая майка откладывает в землю сразу несколько тысяч крошечных яичек. Из них выходят те самые подвижные личинки, которые и собрались яркими комочками, подражая цветам.
Становится понятным, зачем личинки забираются на кончик растения. Вместе оранжевые личинки напоминают цветок, который манит к себе пчел. Кроме того, целая полянка фальшивых цветков более привлекательна и заметна, чем одиночные цветы. Пчела, едва прикоснувшись к такому скоплению подражателей, цепляет их на себя и приносит в свое гнездо. Личинки уничтожают запас еды и пчелиных деток, а затем превращаются в больших черных жуков-маек.
Раньше мне не приходилось встречать такое громадное скопление личинок этого жука. На этой оранжевой полянке собралось потомство нескольких сотен маек. К чему нужно такое большое скопище? Может быть, на высоком откосе находится крупная колония земляных пчел? Но, осмотрев его, я нахожу лишь остатки норок. Место это давно размыло водой.
На полянке было не менее полумиллиона крохотных личинок. Они затаились в полной неподвижности и тщетно ожидали пчел. Сколько среди них окажется неудачников, особенно теперь, когда воды реки погубили колонию пчел!
Прошло несколько лет. Как-то в пустыне на полянке среди зарослей развесистого чия я опять встречаю обманные цветы. Но их немного, они красные, меньше размерами и подражают им не личинки жуков-маек, а красные клещики. Наверное, тоже ждут каких-нибудь особенных насекомых, чтобы присосаться к ним или, быть может, попутешествовать на них.
Пытаюсь сфотографировать скопление клещиков. Но предательский ветер мешает, колышет стебли растений, никак не удается улучить момент, чтобы изображение было четким и неподвижным. Клещикам ветер нипочем. Они цепко держатся друг за друга, да и выбрали стебелек, который не задевает соседние растения.
Тогда я осторожно срезаю стебелек с клещами и пытаюсь воткнуть его пониже в землю. Клещи отлично различают движение своей опоры и от сотрясения, вызванного моим вмешательством, приходят в неописуемое волнение и тотчас же разбегаются в величайшей спешке. Им, наверное, почудился тот, кого они так терпеливо ожидали.
Вскоре я нахожу еще несколько полянок с обманными цветами. Любители путешествий по воздуху избирают для своих скоплений открытые места. Здесь они заметней. Чем больше единомышленников в каждом скоплении, чем богаче расцвечена полянка обманными цветами, тем удачнее охота за своими самолетиками.
Думаю о том, что не так просто собраться маленьким клещикам в большие скопления. Как они это делают, с помощью каких органов чувств находят друг друга? Дело тут, конечно, не обходится без особенных сигналов.
Я подношу к скопищу красных клещиков насекомых и убеждаюсь, что пчелы и мухи отличают эти скопления от цветов, а сами клещики совсем не интересуются неожиданными визитерами. Потревоженные поднесенной к ним в пинцете труд