Нет, это не насекомоядное растение! Оно не пожирает насекомых, но ловит их для чего-то. И делает это очень ловко и безошибочно. Тот, кто покрепче, вырывается, унося что-то на ногах, кто слабее — гибнет, истощив силы. Да и способен ли цветок поедать насекомых? Надо, прежде всего, посмотреть его под большим увеличением.
Я спешу с цветком, завернутым в бумагу, к себе в полевую лабораторию. И, когда начинаю рассматривать его под бинокулярным микроскопом, все становится ясно.
У самого основания цветка расположен маленький зеленый чашелистник. Он почти не виден, так как прикрыт венчиком. Но венчик, обычно самый яркий у цветков, здесь серовато-блеклый, поникший, с полускрученными кончиками лепестков, как у малозначащего придатка. Основную массу цветка составляют бледно-пурпурные нектарники, вернее даже, мясистые выросты тычинок. Их пять. Они как глубокие чаши с узким основанием, наполненным душистым и сладким нектаром. Из каждого кувшинчика выглядывает по одному острому загнутому рожку. Посередине цветка расположен мясистый вырост — пестик. А где тычинки с пыльцой?
Тычинок в том виде, в каком мы привыкли видеть их у обычных цветков, нет. Они сильно изменены и спрятаны за выростами пестика. По бокам пестика между нектарниками видны узкие выступы. На каждом из них расположено по продольной щели. Внизу щель широка и даже начинается небольшим раструбом. Вверху же она сильно суживается. Края щели остры и эластичны. Все части цветка гладки, пожалуй, даже скользки, а вырост шероховат. Сюда, в широкую часть щели, попадает нога насекомого и защемляется в вершине. Какое замечательное приспособление! Настоящий рожон, только перевернутый.
Как делают рожон охотники. В толстой доске выпиливается остроугольный вырез. Получается что-то вроде двух остроконечных выступов, а между ними суживающаяся книзу щель. Доска вкапывается вертикально в землю. Иногда все это делается из пня специально спиленного дерева. На остроконечные выступы надевается приманка. Волк или росомаха, пытаясь достать приманку, попадают в щель ногой, защемляя ее. Рожон действует безотказно. Не зря существует поговорка: «Не лезь на рожон!». И у растения оказалось что-то вроде рожна. Им цветок защемляет ноги насекомого, когда оно пытается взлететь.
Но что за черное пятнышко на вершине щели? Это оказывается очень упругое кольцо, разрезанное в одном месте. Лапка насекомого ущемляется в этом кольце и крепко им удерживается. Кольцо это, как капкан из упругой стали. К капкану прикреплены и вытаскиваются вместе с ним наружу две оранжевые пластинки, упругие и гладкие. Это так называемые полинии — тельца, содержащие пыльцу.
Как все ловко устроено! Цветок ловит насекомых, нанизывает на них полинии, а дальше любители нектара, привлекаемые сильным запахом, рано или поздно снова прилетят на цветки такого же растения. Как ботиночками, надетыми на лапки, насекомое прикасается полиниями к цветку и, по существу, ходит на них. Узкий и гладкий, полиний попадает в продольную щель, ту самую, в которой защемляется лапка насекомого, и застревает там. Небольшое усилие — и ножка полиния, прикрепленная к капканчику, отрывается в месте перегиба, а полиний остается в пестике. Во многих щелях уже находятся застрявшие полинии. До чего же замечательно устроен цветок! Только зачем так сложно, когда у других растений все гораздо проще? Теперь надо разузнать, что это за растение. Оно, оказывается, из семейства асклепиадовых, рода Asclepias. В нашем городе его кое-кто разводит в садах, но про интересную его особенность мало кто знает.
Среди насекомых, собранных на этом растении, оказалась одна очень редкая муха львинка-эвлалия. Ни в поле, ни в городе она мне не встречалась. В надежде ее раздобыть пришлось наведаться к юному охотнику. Вдвоем мы идем к клумбе и долго высматриваем эвлалию. Проходит час-другой. На асклепиасе поймано много разных насекомых, а эвлалии нет. Наконец, и она появляется, сверкая изумрудно-зеленым брюшком с черными полосками, и через секунду уже жалобно звенит крыльями, пытаясь вырвать застрявшую ногу.
— Ага! — радуемся мы. — Наконец, и ты поймалась. Не лезь на рожон!
У самого конца узкого и длинного полуострова Солончаковый на озере Балхаш расположен небольшой безымянный островок. Он высок, скалист и обрамлен по краям зеленью. Прежде на него нельзя было попасть без лодки, а сейчас к нему от полуострова тянется темная полоска воды — просвечивает дно. В шторм по мелководью перекатываются волны.
Сегодня по озеру плыть на лодке опасно, и мы решаем прогуляться на островок пешком. Брод неглубок, немного выше колен, но от волны не увернешься. Воздух сухой, горячий, и побыть мокрым даже приятно.
На полуостров Солончаковый в выходные дни по железной дороге приезжают рыбаки-любители. Некоторые из них добираются и до островка. Поэтому я не ожидал на нем встретить что-либо интересное. Но ошибся. Островок такой же, как и все, удаленные от берега: на нем колония беспокойных крачек и тиркуш. Среди мелких камешков лежат их яички. Ступая по земле, поражаешься совершенству маскировки: гнездо как будто хорошо различимо, но только когда его увидишь. Иногда остановишься, хочется присесть, а приглядишься — вокруг лежат яички. В одном гнезде крачки оказалось другое яйцо, чуть уже, светлее, крапинки мельче. Чье оно?
Но на этом островке птицы не главное. По его краю расположены чудесные заросли цветущего кендыря с тонким нежным ароматом. Целое розовое поле. Рядом каменистая земля, вся покрыта стелющимся вьющимся ценанхумом. Его крошечные нежно-розовые цветы тоже чудесно пахнут. Маленький оазис цветущих растений так необычен, когда вокруг озера на сотни километров пустая, голая каменистая пустыня.
На цветах паломничество сфексов — ос-парализаторов. Их профессия заготавливать для своего потомства добычу — различных насекомых. Каждый из них узкий специалист, охотится только на определенную добычу. Сами же разбойницы — строгие вегетарианки, для подкрепления сил им нужен только один нектар цветов.
Осы здесь разные. Вот очень большая черная с ярко-красным брюшком. Она смела, быстра, независима. Другая, великанша, вся желтая, в тонких черных полосках. Поразила одна оса, ранее никогда не виденная мной. Темное ее тело венчала голова с большими светло-зелеными глазами. Они светились и сверкали, как огоньки. Мне бы, конечно, следовало ее поймать. Возможно, она новый для науки вид. Но рука не поднялась брать в плен такую красавицу. Пусть живет! Вдруг она очень редкая, исчезающая с лика Земли, таких сейчас немало в наш век преображения человеком природы. Потом я долго вспоминал эту осу и мучился сомнениями: стоило ли упускать находку, могущую оказаться такой ценной.
Среди ос встречались и скромные труженицы — одиночные пчелы, на камнях кое-где виднелись искусно вылепленные из мелких камешков ячейки с детками пчел-осмий.
Откуда появилось это разноликое общество специализированных ос-хищниц? Превосходные аэронавты, они, без сомнения, слетались сюда со всех сторон, и маленький островок с кендырем и вьющимся ценанхумом служил для них спасительной обителью, чем-то вроде осиной столовой.
В компании ос быстро пролетело время. Между тем набежали тучки, солнце спряталось, осы притихли. Зато появились шустрые бражники-языканы. Виртуозные летуны, они не присаживались на цветы, а, повисая в воздухе, запускали свой длинный хоботок в кладовые нектара. Пока мы были на острове, ветер изменил направление, подул в обратную сторону, нагнал воду. Теперь брод доходил почти до плеч, и пришлось немало помучиться, прежде чем удалось перебраться с островка на полуостров, опасаясь за фотоаппарат.
Сегодня хорошо, на небе облака, и можно немного отдохнуть от жары. Вокруг же голая пустыня, солончаки, да слева ярко-желтые с белыми и красными прожилками обрывы. Еще в мареве колеблющегося воздуха маячит что-то темное: кибитка, курган или дерево.
На пухлый солончак налетел вихрь, закрутил столбик белой пыли, свил ее веревочкой, помчался дальше, наскочил на ложбинку с сухим перекати-полем, расшвырял его во все стороны. Следом пошел куролесить второй вихрь, поднял и закружил хороводом сухие растения все выше и выше, совсем высоко, метров на триста или больше.
Я загляделся не необычное зрелище, пожалел, что нет с собой киноаппарата. Такое не часто увидишь. А вышло бы здорово: на синем небе белые облака, желтые обрывы с белыми и красными прожилками, пухлый солончак, будто покрытый снегом, и вихрь с хороводом сухих растений. Я загляделся на необычное зрелище и не заметил, как ко мне подъехал на коне всадник. Вдали шла отара овец.
— Что делаешь? — спросил он меня без обиняков.
— Да вот смотрю, как ветер гонит перекати-поле.
— Чем занимаешься? — повторил вопрос всадник.
— Всем понемногу. Растения смотрю, птиц, зверей.
Старик хитро прищурил глаза.
— Вон видишь, — показал он кнутом на темный предмет на горизонте. — Посмотри обязательно. Там звонкое дерево!
— Какое такое звонкое?
— Посмотри, сам увидишь.
Улыбнулся и больше ничего не сказал. Поскакал за отарой. Забавный старик, неразговорчивый. И я шагаю дальше по жаре под ослепительным солнцем и щурю глаза от белого солончака. Темное пятно не так уж далеко, все ближе, больше, уже не колышется, и вскоре я вижу перед собой дерево пустыни, одинокий разнолистный тополь — турангу. Как он здесь оказался один в пустыне?
На дереве гнездо из груды сучьев. С него слетают два пустынных ворона и, тревожно покрикивая, кружат в небе в отдалении: боятся меня. Что может быть для них страшнее человека?
Я люблю и уважаю эту редкую птицу. Она мне кажется особенной, какой-то мудрой. Люблю за привязанность ее к самым диким и малодоступным местам пустыни, за то, что пары так преданы друг другу, всегда вместе, неразлучны. А больше всего люблю за музыкальный ее нрав. Весной в брачную пору вороны выписывают в воздухе замысловатые фигуры пилотажа, переговариваются флейтовыми голосами, кричат, каркают, позванивают по-особенному. Сколько у них этих звуковых сигналов, и каждый, наверное, имеет свое особенное значение.