Уж не из-за воронов ли назвал всадник дерево звонким? Вокруг дерева земля истоптана, валяется верблюжий помет, вся кора ствола стерта, ствол почти выглажен, отполирован. Видимо, любят о него чесать свое тело животные, измученные клещами и болячками. Где же им еще заниматься этим в пустыне?
И еще дерево, действительно, звенит тонким многоголосым писком. Он несется откуда-то сверху, потом раздается почти рядом, над головой.
Это старик виноват, внушил мне про звонкое дерево. Вот и почудился звон странным. А это самый обыкновенный рой крошечных ветвистоусых комариков. Они держатся согласованной компанией, то упадут вниз, то поднимутся кверху, метнутся в сторону резко и неожиданно. Быть может, одинокое дерево издавна служит местом встречи этих крошечных насекомых? Оно издалека видно в голой пустыне, найти его нетрудно. Комарики толкутся возле него с подветренной стороны, напевая свою несложную, но звонкую песенку крыльев. Потом прилетает большая синяя пчела ксилокопа. Она что-то ищет, грозно гудит, будто негодующе разговаривает с кем-то басом, пока, наконец, не находит в древесине свою щелочку с гнездом. Их здесь несколько, этих свирепых на вид ксилокоп. Может быть, из-за них тоже старик назвал дерево звонким?
Над стволом дерева основательно поработал дятел, выдолбил два аккуратных летка. Дерево внутри пустое, и если по нему постучать палкой, раздается глухой звук барабана.
Я заглядываю в один из летков, в тот, что пониже, но ничего не вижу в темноте. Опускаю в него былинку и слышу тонкий дружный писк птенчиков. Наверное, это семейство дятла.
Вихрь не угомонился. Примчался сюда за мной к дереву. Теперь не миновать беды ветвистоусым комарикам, до единого разметет по пустыне. От ветра дерево зашумело ветвями, потом тонко загудело и заныло. Неужели это второе дупло повыше так гудит? С комариками же ничего не случилось. Где-то благополучно переждали. Улетел вихрь, и они, как ни в чем не бывало, снова затеяли свою тонкую песенку крыльев.
Прошло много времени. Пора расставаться с деревом, хотя и хочется побыть возле него. Сколько у него сожителей: и верблюды, и вороны, и комарики, и ксилокопы, даже дятел и, наверное, еще кто-нибудь. Здесь так интересно, чувствуется биение жизни.
Но жаль воронов и дятла. Им, наверное, давно пора кормить своих птенцов или высиживать яички, они страдают, тревожатся. Лучше возвратиться на бивак, а прийти еще раз вечером, сфотографировать лампой-вспышкой ветвистоусых комариков.
А вечером! Что творилось возле дерева! Воздух звенел от великого множества солончаковых сверчков, хор их неистовствовал так громко и безудержно, что, казалось, в пустом стволе дерева отдавалось глухое эхо.
Вышагивая в темноте по едва заметной тропинке, я вспоминал старика. Что он имел в виду, посоветовав поглядеть на дерево? Ну, как бы там ни было, дерево оказалось действительно звонкое!
Близ гор Чулак в тяжелый для пустыни год засухи я увидел среди унылого и однообразного желтого фона выгоревшей растительности небольшое зеленое пятно и направил туда машину. Здесь росло несколько куртинок колючего чингиля, кое-где обвитого вьюнком. Приземистые зеленые солянки покрывали землю. Что-то знакомое почудилось в этом крохотном оазисе, и две полуразвалившиеся глиняные стенки могилок напомнили место, где много лет назад в жаркие дни лета на меня напали мушки-слезоедки, а в сковороду, на которой мы поджаривали ломтики хлеба, стали падать страдающие от жажды осы, принимая блестящую поверхность налитого в нее масла за воду.
Время сильно изменило это место. Исчезли ранее роскошные и густые заросли тростника. От колодца не осталось следа. На его месте находилась глубокая воронка, образованная взрывом. Здесь ранее устраивали водоем, когда вода подходила близко к поверхности земли. Сейчас на дне воронки было сухо. Ни водоема, ни колодца не существовало. Судя по следам на земле, после взрыва воды было много, из воронки даже струился ручеек, проделав основательное ложе. Теперь вода ушла глубоко, даже корни тростника до него не могли добраться. Но растения не погибли, кое-где виднелись коротенькие, сбежавшиеся розеткой, его побеги. Многие из них пожелтели.
Нас встретило несколько мух, которые тотчас же забрались в машину. Никаких других насекомых не было.
В стороне от оазиса виднелись темными пятнами карликовые солянки саксаула. Прежде их было мало в этом месте. Теперь же они разрослись основательно, местами сплошь заняли впадины между холмами. В годы засухи и сопутствующего перевыпаса ядовитые и несъедобные растения, не испытывая конкуренции от других растений, начинают процветать. Саксаул был явно несъедобен, его никто не трогал. Засухоустойчивостью он обладал отличной.
Интересно взглянуть на это растение, на нем должен сохраниться мир насекомых, издавна приспособившийся к жизни только на нем. Мой улов невелик, сказывается конец лета. Но все же на кустарничках ползало несколько цветастых волосатых гусениц Orgya dubia. Гусеницы этой бабочки удивительно неприхотливы, многоядны, они нашли спасение на не съедобном для домашних животных растении.
Еще я увидел забавных личинок жуков-щитоносок. Ярко-зеленые, продолговатые, они удивительно хорошо маскировались под членики стеблей своего прокормителя. На кончике тела личинок красовались темные кучки, слепленные из линочных шкурок и испражнений. Эта своеобразная нашлепка имела маскировочное значение, нисколько не мешая движению насекомого. Личинки этого жука отличаются удивительной особенностью поведения: они совершенно неподвижны, прицепившись к растению и не сходя с места, они тихо и незаметно гложут его сочную ткань, тут же линяя.
Изредка на веточках белели яркие светлые шкурки личинок жука-щитоноски с острым хвостиком. Но куда же делся сам жук, неизвестно. Видимо, закончил все дела, зарылся в землю, приготовился зимовать.
Встретился еще забавный клоп-тариза с большим коричневым горбом на спине. Благодаря этому горбу, похожему на крошечный сучок, зеленый клопик отлично маскировался среди веток саксаула. Но, видимо, горб, как у верблюда и кобылки саксауловой горбатки, служил хранилищем запасных питательных веществ на случай голодовки или недоедания.
По саксаулу ползали суетливые муравьи-бегунки и степенные черно-красные кампонотусы. Они занимались незаметным делом, соскребали с растения грибки, неразличимые невооруженным глазом.
Одна находка так и осталась неразгаданной. На зеленых стволах виднелись белые комочки пены. Они слегка подсохли, стали вязкими и липкими. В одном завяз, прилип, погиб муравей-бегунок. Комочки пены, используемые как защитный домик, обычно выделяют особые цикады, прозванные за такую особенность поведения пенницами. Но под пеной никого не было. Они казались необитаемыми.
На кустах саксаула осталось немало визитных карточек птиц. Видимо, только здесь, на этих растениях, они и находили свое скудное пропитание.
Я пожалел, что раньше не обратил внимания на это небольшое растение. Наверное, к нему приспособилось немало разных насекомых. Когда-нибудь я еще встречусь с ним и обследую его, как следует.
Серая земля, серый саксауловый лес, серые дали. И только глубоко синее небо скрашивает унылый пейзаж весенней пустыни.
Пустыня угрюмо молчит, безжизненна. Даже воздух застыл, и не свистит ветер в жестких веточках саксаула. Не видно на нем ничего живого. Несколько лет засухи истощили и обесплодили дерево пустыни. Да и холодно, весна еще не вступила в свои права.
Местами в понижениях среди кустов саксаула на светлой земле видны большие, почти черные, пятна, разукрашенные зелеными и желтыми крапинками. Они невольно привлекают внимание, в них чудится что-то теплое и жизнерадостное. Это мох и лишайники, низшие растения, которые мы привыкли видеть в умеренном климате, в лесу. Этот же мох приспособился к сухой и жаркой пустыне, а сейчас, пока почва влажна, и ее днем обогревает солнце, торопится жить. Он живет и зимой в теплые дни, лишь бы была влага и чуточку тепло солнечных лучей. Когда же наступит лето и жара, он замрет надолго. Очень раним и нежен этот мох. Там, где ходят овцы, он, разрушенный копытами, надолго исчезает.
Я давно приглядываюсь к скоплениям этой странной, молчаливой и скрытой жизни и думаю, что, возможно, в зарослях мха незримо и скрытно от взора обитают какие-либо крошечные существа. Надо отвлечься от бивачных дел, забыть о предстоящем сложном маршруте через однообразную, бесконечную и совершенно безлюдную пустыню, выбросить из головы опасения о нехватке бензина, воды, возможных неполадках машины, улечься на землю и погрузиться в поиски неизвестного.
Я смотрю через лупу, передо мной открываются чудесные заросли из остреньких зеленых ростков, настоящий дремучий лес, украшенный янтарно-желтыми шишечками со спорангиями, похожими на миниатюрные модели церковных куполов. Еще я вижу мох, но он другой, почти черный, собранный в круглые и слегка выпуклые лепешки. Его заросли располагаются аккуратными рядками, будто лесополосы, и над каждым ростком развеваются, слегка покачиваясь от движения воздуха, тоненькие светлые ворсинки.
Среди дремучих зарослей мха отвоевали себе участки крохотные лишайники, они ярко-желтые, как добротная киноварь, то черные, как смоль, то сизовато-голубые или нежные, кирпично-красные. По этому необычному и таинственному лесу разбросаны ярко-красные, желтые, прозрачно-белые или золотые круглые камешки-песчинки.
Заглядевшись, я забыл о серой пустыне. Необычный и ранее невиданный мир неожиданно открылся передо мной, я сам, как лилипут, отправился по нему в далекое путешествие, желая узнать, кто живет и скрывается в густых переплетениях зеленых, черных ростков мха. Ждать пришлось недолго.
Ловко лавируя между ростками, мчится крохотное, меньше булавочной головки, существо. Его компактное темно-серое, с синеватым отблеском тельце вооружено белыми, чуть прозрачными ножками. Передняя пара ног самая подвижная. Чудесный незнакомец быстро размахивает ими, ощупывает и обнюхивает все, что ему встречается. Передние его ножки предназначены совсем не для передвижения. Они заменяют чуткие усики, которых нет. Это клещ, но какой, как он называется? Об этом вряд ли скажет даже специалист, так велик, многообразен и плохо изучен мир низших клещей.