Затем пробегает небольшой паучок. Он тянет за собой тоненькую паутинную ниточку, заметную только по отблеску солнечного луча. Паучок тоже куда-то спешит, у него есть свое важное дело, которому он беззаветно предан.
Наступает долгая пауза. Крошечный лес безжизнен, никого в нем нет, и мне приходится немало попутешествовать, ползая на животе с лупой в руках. Наконец, удача! Какое-то быстрое, ярко-желтое, крошечное, едва различимое в лупу, создание несется по мху. Под лучами солнца оно то сверкает, как драгоценный камешек, то скрывается в зарослях, то, вспыхнув огоньком, снова появляется. Это тоже клещ, но какой-то вычурный, с вздутым кончиком тела и очень мохнатыми ножками. Возможно, его наряд не случаен, и его обладатель связан с желтыми лишайниками. Как бы в подтверждение моей догадки клещ забегает на желтый лишайник. Здесь он моментально исчезает из глаз, навсегда простившись со мной. Потом я вижу маленького черного, блестящего жука с красными точками. Пробегает другой такой же, только с солидным полненьким брюшком, видимо, это самочка. Они случайные посетители моховых зарослей, так как бродят всюду по светлой земле пустыни.
Снова никто не показывается под моей лупой, и я, возвращаясь к действительности, начинаю беспокоиться о своей груди, коленках и локтях, стынущих от холодной земли. Но вдруг шевельнулась одна желтая колоколенка мха, из-за нее выглянула крохотная черная головка, а за ней показалось красноватое туловище маленькой гусеницы. Она куда-то медленно шествует, не торопится. Кто она такая, какая у нее жизнь, повадки, привычки? Это узнать очень трудно, да и удастся ли из нее выкормить бабочку? В пустыне так много крошечных обитателей, пока не известных науке.
Долго я разглядываю мох, ожидая встреч с его обитателями. Еще два раза вижу красноватых гусениц, готов пролежать на земле еще несколько часов, но солнце клонится к горизонту, от саксаула по светлой земле протягивается ажурная синяя сеточка тени, становится еще прохладней.
Теперь я знаю, что мои поиски напрасны, наступает холодная ночь с морозцем, жизнь без тепла всюду замирает, поэтому, сколько ни ползай по земле, ничего больше не увидишь интересного.
Пора спешить к палатке, там так тепло и приветливо от растопленного жестяного камина.
Как только под лучами теплого весеннего солнца начинает зеленеть пустыня, на поверхности земли быстро появляются большие, распластанные в стороны круглые листья. Они так плотно прижимаются к земле, что порывистый, а порою и свирепый весенний ветер не в силах их поднять и потревожить. Зачем ревеню такие широкие листья?
В пустыне так много солнца и так велика сухость воздуха, что многие растения вовсе потеряли листья, чтобы не испарять влагу.
Летят дни. Пустыня хорошеет с каждым днем. Загораются красные маки, голубеют незабудки, воздух звенит от жаворонков, а на синем небе такое щедрое, теплое солнце. Листья ревеня еще больше увеличиваются, кое-где посередине вздуваются буграми, но по краю по-прежнему прижаты плотно к земле. Вскоре из центра розетки листьев выходит красный столбик, он быстро ветвится, и через два-три дня на нем пылают душистые цветы, и возле них роятся тучи насекомых — любителей нектара и пыльцы. Кого только не приманивает цветущий ревень!
Но если дождей мало, а почва суха, ревень не цветет. Тогда листья запасают питательные вещества в спрятанный глубоко в почве мясистый, крупный корень.
Еще несколько теплых дней. Маки начинают ронять потемневшие лепестки на светлую почву пустыни. Отцветает ревень, и на нем повисают бордово-коричневые семена. В это время из его полых стеблей раздается шорох. Он усиливается с каждым часом. Потом кое-где появляются темные отверстия, и оттуда выглядывают блестящие головки гусениц. Наступает ночь. Гусеницы расширяют окошки своих темниц, падают на землю и зарываются. Там они окуклятся и замрут до будущей весны. Когда же вновь зацветет ревень, из куколок выйдут бабочки и отложат яички на ревень. Но вот интересно: гусеницы появляются на ревене только тогда, когда на растении созревают семена, и повреждение стебля не имеет значения для растения. Зачем губить хозяина, от которого зависит собственное благополучие?
В дырочки, проделанные гусеницами, вскоре забираются муравьи-тапиномы и саксауловые муравьи. Они находят внутри что-то съедобное, что-то добывают для себя в этой влаге, пронизанной коричневым пушком.
Но вот наступают жаркие дни. Большие зеленые листья хотя и мало жили, но много «поработали», теперь, высохнув, стали легкими, как газетная бумага, покоробились. Подул ветер, и они все сразу заколыхались, зашуршали, приподнялись, покатились по пустыне. Налетел смерч, поднял их в воздух, закрутил и помчал дальше и дальше. Поэтому листья и были такими широкими, чтобы растение скорее успело сделать свои дела за короткую весну пустыни.
В это время муравьи наперебой бросаются на слегка обнаженный корень, на место, где были прикреплены черешки листьев, и жадно сосут влагу, одновременно выгрызая кусочки белой ткани. Для чего она им нужна?
Проходит еще несколько дней, обнаженный корень пересыхает, его засыпает пылью. Муравьям более нечего делать возле растения. Вскоре ломаются стебли, и ничего не остается от роскошного растения.
Впрочем, как ничего? В жаркой почве пустыни дремлет мощный корень ревеня, да всюду в ложбинках застряли семена. Они ждут новой весны и новой, короткой, бурной жизни. Вместе с ними все долгое жаркое лето, осень и длинную зиму ждут весну и муравьи-почитатели его кореньев, и бабочка, дремлющая куколкой, а также множество других насекомых, лакомящихся нектаром. И обязательно дождутся!
Яркое зеленое пятно среди светло-зеленой и выгоревшей на солнце пустыни показалось необычным. Пятно сверкало на солнце и переливалось различными оттенками от светло-сизовато-зеленого до сочной зелени малахита.
Нам надоела долгая дорога, надоел и горячий ветер. Он врывался через поднятое лобовое стекло и, казалось, дул из раскаленной печи. Поэтому зеленое пятно в стороне от дороги невольно привлекло нас к себе, и мы решительно свернули к нему и вскоре оказались в обширном круглом понижении среди выгоревших пустынных холмов. Здесь, в бессточной впадине, весной скоплялась вода, образуя мелкое озерко. Обильно напитав влагою почву, оно постепенно высохло, но на его месте теперь росла хотя и коротенькая, но пышная зелень. Следы овец говорили о том, что растения здесь не раз были объедены, но они упрямо боролись за свою жизнь и тянулись кверху.
Зеленая чаша разноцветная. Снаружи ее окружала сизоватая татарская лебеда. К средине от нее шло широкое зеленое кольцо мелкого приземистого клевера. К нему примыкала узкой каймой светло-серая птичья гречиха, и, наконец, весь центр этого большого роскошно сервированного блюда занимала крошечная темно-зеленая травка с миниатюрными голубыми цветочками. Между этими поясами, разделяя их, располагались узкие кольца голой земли.
Мы с удовольствием расположились среди зелени. Здесь даже воздух казался влажнее, чище и дышалось легче.
Меня не зря потянуло в этот небольшой уголок пустыни размером всего лишь в какие-нибудь триста метров в диаметре. Физики и любители парадоксов назвали бы его антипустыней, настолько он резко контрастировал с нею. Здесь кипела разноликая жизнь. Сюда с окружающих земель, обреченных на прозябание в ожидании далекой весны, собралось все живое.
Едва я ступил на зеленую землю, как с низкой травки во все стороны стали прыгать многочисленные и разнообразные кобылки, большей частью молодежь, еще бескрылая, большеголовая, но в совершенстве постигшая искусство спасения от опасности. Кое-где среди них выделялись уже взрослые, серые, с красноватыми ногами, кобылки-прусы. Отовсюду раздавались короткие трели сверчков. До вечера и поры музыкальных соревнований было еще далеко, но им уже не терпелось. Представляю, какие концерты устраивались в этом маленьком рае с наступлением ночи!
Кое-где на высоких травинках сидели, раскачиваясь на легком ветерке, сине-желтые самки листогрыза Gastrophisa polygonica. Они так сильно растолстели, что их крылья едва прикрывали основание спинки и казались нарядным жилетиком на толстом тельце. Ленивые, малоподвижные и совершенно равнодушные ко всему окружающему, они рассчитывали на свою неотразимость подчеркнуто яркой одеждой, предупреждающей о несъедобности.
Над зеленой полянкой порхали бабочки-белянки и бабочки-желтушки. Перелетали с места на место ночные бабочки-совки, пестрые, в коричневых пятнышках и точках. Они собрались большой компанией на одиноких куртинках шандры обыкновенной и жадно лакомились нектаром. Странно, почему бы им не заниматься этим с наступлением темноты, как и положено бабочкам-ночницам! Возможно, потому, что здесь не было растений, цветущих ночью, а шандра выделяла нектар только днем. Ничего не поделаешь, пришлось менять свои привычки. Среди совок не было ни одного самца. Мужская половина этого вида ожидала темного покрова ночи.
Тут же на цветах этого скромного растения шумело разноликое общество разнообразных одиночных пчел, почитателей нектара: грузные антофоры, пестрые халикодомы, маленькие скромные галикты. Красовалась смелая и независимая крупная оранжево-красная оса-калигурт, истребительница кобылок. Шмыгали всегда торопливые осы-помпилы. Не спеша и степенно вкушали нектар осы-эвмены. Сверкали яркой синевой бабочки-голубянки. Нежные светлые пяденицы тоже примкнули к обществу дневных насекомых. Тут же, возле маленьких лабораторий нектара, зачем-то устроились клопы-солдатики и клопы-пентатомиды. Что им тут надо было — непонятно. Может быть, на высоком кустике не так жарко?
К обществу насекомых незаметно пристроились пауки-обжоры. На веточке застыли пауки-крабы: кто в ожидании добычи, а кто занятый пожиранием своих охотничьих трофеев. Молодые паучки Argyopa lobata смастерили свои аккуратные круговые тенета, и в каждом из них висело по трупику очередного неудачника, плотно запеленатому в белый саван, сотканный из нежнейшей паутины.