Зашевелились розовые цветочки, и на поверхность выбралась желтая оса. Почистилась, расправила помятые крылья, примерилась к кусочку синего неба, видному со дна сачка, и вылетела. За нею поспешил большой черный наездник-ихневмон.
Отовсюду ползут совершенно розовые клопики. Среди цветков их сразу не заметишь. Не зря эти мелкие хищники носят защитную одежду: в ней легче маскироваться. И достается же всяким мелким насекомым от острых клопиных хоботков!
Немало здесь и плоских коренастых пауков. Им все нипочем, лишь бы насытить объемистое брюхо. Жадные к еде, они тут же, в сачке, воспользовались всеобщим замешательством: ухватили каждый себе по мушке или цикадке и жадно высасывают добычу. Эти пауки — настоящие засадники, а по манере охоты — самые коварные. Ловко спрятавшись в цветках, они терпеливо поджидают добычу и, чтобы стать незаметными, как хамелеоны, подражают окраске цветков. Природа одарила этих хищников способностью изменять цвет тела. Вот и в сачке добрая половина пауков густо-розовая. Другие же — светлее (видимо, раньше охотились на белых цветках). Еще в сачке ползают розовые тли, вялые, толстенькие. Другие, помоложе, — светло-зеленые, это те, которые не успели еще сменить одежку. Случайно я замечаю несколько необычных цветков. Они увеличены, будто вздуты. Вскрываю их под лупой и вижу крохотные розовые личинки комариков-галлиц. Они, галлообразователи, — враги курчавки. В кучке цветков и копошащихся насекомых на дне сачка трудно разглядеть улов. Не повесить ли сачок на куст? Пусть каждый сам выползает наружу. По белым матерчатым стенкам сачка, то изгибаясь петлей, то распрямляясь, степенно вышагивают кверху розовые палочки. Это гусенички бабочек-пядениц, или, как их еще называют за забавную манеру движения, землемеры. Их много, только выбираются они не спеша. Ползут неуклюжие и толстые гусеницы бабочек-совок, тоже розовые, в белых продольных полосках. Они недотроги, от легкого прикосновения свертываются плотным колечком и надолго остаются неподвижными.
Розовые клопики, тли, гусеницы пядениц и совок — исконные жители курчавки и, судя по одежке, давно приспособились к жизни на ее розовых цветках. В своей покровительственной окраске они незаметны даже для острого глаза хищника.
Среди цветков много созревших семян, таких же розовых, только чуть потолще и тверже на ощупь. Некоторые из этих семян вдруг ожили и начали потихоньку расползаться в стороны. В лупу видно, как из семян высовывается маленькая коричневая головка и три пары ног крохотной личинки жука-слоника. Наверное, личинка с готовым домиком-семечком заползет в укромное местечко, окуклится, пролежит зиму, весну, лето, а к осени, перед тем как зарозовеет долина, выйдет слоник и начнет откладывать яички.
Земля под кустами курчавок устлана черным щебнем. Здесь мало других растений. Кое-где виднеются пожелтевшие стебли давно засохших трав да сине-зеленые пятна эфедры.
Расцвели тамариски, и узкая полоска тугаев вдоль реки Курты стала совсем розовой. Лишь кое-где в эту яркую цветистую ленту вплетается сочная, зеленая листва лоха. За полоской тугаев видны оранжевые пески. Я перебираюсь к ним через речку, собираясь побродить по барханам.
Весна в разгаре, птицы славят ее, наполняя песнями воздух. Звенят жаворонки, неумолчно распевают удоды, послышалось первое кукование. Но весна сухая, травы стоят хилые, почти без цветов. Песчаные бугры тоже без цветов. Впрочем, набухли бутончики на песчаной акации, скоро украсятся цветами и джузгуны. Им сухость нипочем. Длинные корни растений проникают глубоко за живительной влагой.
А жизнь кипит, будто не чувствует невзгоду, постигшую землю. Всюду носятся ящерицы, степенно на ходульных ногах вышагивают черепахи. Они, теперь редкие, изменили поведение, стали более осторожны, боятся человека, самые смелые ползают в сумерках да ночью.
На песке масса следов: зайцев, больших песчанок, тушканчиков, ежей, лисиц. Снуют светло-желтые муравьи-бегунки, ползают жуки-чернотелки, скачут кобылки, из-под ног выпархивает жаворонок, ковыляет в сторону, хохлится, припадает на бок, притворяется: под кустиком в глубоком гнездышке лежат его пять крапчатых яичек. Солнце накаляет песок, жжет ноги через подошвы ботинок, синее небо мутнеет в дымке испарений. Барханы, похожие один на другой, бесконечны и однообразны. Но вот между ними глубокое понижение, а на самой его середине весь в цвету нарядный, яркий фиолетовый кустик астрагала. Растение источает нежный аромат, он как-то особенно приятен и необыкновенен. Быть может, мне так кажется в этой раскаленной жаркой пустыне!
Участь кустика печальна. Со всех сторон на нем сидят прожорливые жуки-нарывники, гложут венчики цветов, торопятся, будто соревнуются в уничтожении прекрасного. Для них кустик является находкой, ведь весна так бедна цветами.
Еще жужжат разные пчелы, мухи. Крутятся желтые бабочки-толстоголовки, грациозные голубянки. Им всем не хватает места, они мешают друг другу.
Я присматриваюсь к пчелам. Какие они разные. Вот серые с серебристым лбом. Он светится, как зеркальце, сверкает отблесками. Вот и черные в белых полосках. Самые большие пчелы желтые как песок. В тени примостился черный с красными полосами паук. Он очень занят, поймал серую пчелку и жадно ее высасывает. Этот заядлый хищник подкарауливает добычу только на цветах. В общество насекомых шумно влетает оса-аммофила. В своем черном одеянии она кажется такой яркой в мире сверкающего солнца. На бархан ложатся синие тени, исчезают бабочки, пчелы, мухи, ленивые жуки-нарывники замирают и повисают гроздями. Длинноусые пчелы с серебристыми зеркалами на лбу сбиваются комочками на кустиках, приготавливаются ко сну.
Солнце коснулось горизонта, исчезла жара. Еще больше похолодало. Быстро остыл песок. Крошечные голубые лаборатории нектара прекратили работу, перестали источать аромат цветки, предназначенные только для дневных насекомых. Потянул ветер, взметнул песок, зашумел сухими травами и кустарниками.
В стороне по черному щебнистому косогору тянется розовая полоска. Она извивается и колышется из стороны в сторону. Очень красивая эта розовая змейка, и не сразу догадываешься, что это — вереница черных крупных муравьев-жнецов направляется с ношею к своему гнезду. Все население муравейника сейчас занято уборкой созревшего урожая семян курчавки. У черных жнецов жилье просторнее, и все, что снято с растения, они сразу заносят под землю.
Вот сколько разных насекомых кормится около розовой курчавки!
В урочище Бартугай весеннее утро встречает нас шумом горной реки и хором лесных голосов. Поют скворцы, пеночки, неумолчно кричат галки, фазаны, угрюмо воркует сизый голубь, с гор доносится квохтанье кекликов.
В одном месте урочища на краю большой поляны расположилась небольшая густая рощица лавролистных тополей. Она будто состоит из нескольких поколений деревьев. Вот маленькие хлысты, чуть выше человеческого роста, вот деревья постарше, стройные, с гладкой серой корой, а вот и коряжистые старики: темные, шершавые, покрытые трещинами. Старые деревья в большом почете у птиц. Между птицами из-за них происходят ссоры. Самые большие дупла раньше всех заселили совки-сплюшки. Дупла поменьше высмотрели галки. Скворцы — разборчивые квартиранты, им нужны дупла с небольшим летком.
Интересно узнать, какие насекомые приютились под корой старых тополей. Вооружившись топором и пробирками, я отправляюсь осматривать деревья.
В трещинах коры, почти снаружи, сверкают изумрудно-зеленые слоники. Но они все мертвы. Не вынесли зимовки. В трещинах поглубже сидят слоники с длинными загнутыми хоботками. Эти живы, хотя кое-кто притворился мертвым, даже оказавшись в пинцете.
Больше всего насекомых под корой. Одно дерево целиком заполнили малиново-розовые коровки. Это их дерево. Здесь они испокон веков зимуют, и новое поколение летит осенью на этот тополь, разыскивая его среди тысячи точно таких же. Как они его находят? То ли по запаху скопившихся собратьев, то ли все по тому же загадочному инстинкту.
Коровки беспробудно спят. Лишь кое-кто, очутившись на свету, шевелит ногами, расправляет усики, медленно просыпается. Многие, прилетев на зимовку, уже больше с нее не возвращаются: тут же, под корой, видны остатки давно умерших коровок. Дерево жизни одновременно служит и деревом смерти. Быть может, по запаху тех, кто не пробудился весной и погиб, осенью, собираясь на зимовку, находят это дерево.
Очень много под корой коконов пауков. Большей частью они пусты, но иногда в них, как за шелковой занавеской, сидят хозяева. Коконы необходимы не только для зимовки, но и для самого трудного в жизни — для линьки. Вот почему во многих коконах видны линочные рубашки пауков.
Из одной щели молниеносно выскочил небольшой серый паук, по расцветке он похож на кору дерева и совершенно плоский. Быстро перебежал на другую сторону и там замер. А когда я его снова нашел, перескочил опять на противоположную сторону ствола. Паук — типичный подкорник, а плоский он потому, чтобы пробираться в узкие щели. Он очень ловок, быстр, умелый маскировщик. Здесь его родина, обитель, его охотничье хозяйство.
Много под корой спящих и бодрствующих мелких насекомых: красногрудый жук-щелкун, серые бабочки, черные, как торпедки, пупарии мух. Большинство пупариев изрешечено дырочками: в них похозяйничали наездники. Кое-где бархатистая нашлепка из коричневых волосков прикрывает яйца злейшего врага леса — непарного шелкопряда. Тут же и остатки оболочек его куколок. Но чаще всего возле старой шкурки гусеницы шелкопряда громоздятся массой белые коконы наездников. История жизни непарного шелкопряда здесь становится понятной. В этом лесу живет его неумолимый враг и не дает ему размножаться в массе. Не потому ли эта бабочка — отъявленный вредитель леса, для которой так характерны массовые размножения, — здесь немногочисленна.
Интересно бы узнать, кто этот замечательный наездник. Быть может, его следует перевезти и в другие районы земного шара, где не знают, как избавиться от шелкопряда, и тратят на его истребление громадные средства.