Вооружившись магнитофоном, я забрался в колючие заросли, приготовился к томительному ожиданию. Но таинственный незнакомец почуял меня, замолк и более не пожелал демонстрировать свой талант. Очевидно, он обладал отличным зрением и слухом.
Когда мое терпение истощилось и я выбрался из зарослей на такыр, он, будто издеваясь надо мною, тотчас же снова запел свою громкую песенку. И так повторялось несколько раз.
Мне нужно было бы остаться здесь на ночлег и довести дело до конца, но где взять свободное время, когда оно летит и не желает останавливаться? Потом я долго жалел, что не обнаружил неизвестного музыканта и не записал его песни. Впрочем, как его изловить, такого чуткого в густых и непролазных колючих зарослях чингиля и лоха. Но все же песенку его я записал, хотя и с большого расстояния.
Ранняя весна в саксауловом лесу. Деревья только что начали зеленеть. Между ними светлая лессовая почва украсилась красными маками и желтыми ромашками. Днем жарко, греет солнце. Мир насекомых оживлен. Но пустыня еще тихая. Сверчки, кузнечики, кобылки молоды, растут, им не до песен. И вдруг из густого куста саксаула раздалось стрекотание. Оно было таким неожиданным!
Распевал кто-то один. Ему никто не отвечал. Я осторожно кружил вокруг куста, напрягая зрение, пытался разглядеть загадочного музыканта. Но он, такой осторожный, почуял неладное, замолк.
Остаток дня я прислушивался, не зазвучит ли еще такая же песенка. Ждал и на второй день, но не услышал ничего, не узнал исполнителя.
Жаркий день кончался, когда мы спустились с каменистых гор пустыни Богуты к обширным белым такырам, которые казались необычными и ровными после нагромождений скал. Такыр прорезали полоски редкой растительности, кое-где торчали кустики саксаула. Мы с удовольствием расположились здесь на ночлег, разостлав с радостью постели на гладкой поверхности.
Наступила ночь. На небе загорелись звезды. Пустыня быстро погрузилась в тишину. И тогда на ближайшем кустике послышалось отчетливое стрекотание неизвестной кобылки. Музыкант старательно выводил свои нежные трели, посылая сигналы в темноту ночи. Вскоре ему ответил другой.
Кобылки всегда поют днем. А эти завели концерт в темноте! Кто они такие? Сон пропал. Но что можно сделать с карманным фонариком с осевшими батарейками? Да и музыкант был очень чуток, сразу замолкал при моем приближении. А жаль! Так хотелось повидать эту распевающую ночью кобылку.
Когда мы из раскаленной дневным жаром пустыни переехали на Кегенское плоскогорье на высоту около двух тысяч метров над уровнем моря, то сразу же почувствовали свежий и прохладный воздух, хотя ярко светило и жарко грело солнце. Роскошные луга, расцвеченные цветами, обилие зелени, снежные вершины гор — все казалось необычным после сухой пустыни.
Ночевать мы остановились в пологом распадке среди невысоких холмов. На свежем воздухе спалось хорошо. Под утро стало слегка прохладно и, когда забрезжил рассвет, я услышал совсем близко от нашего бивака очень странную песню кузнечика или сверчка. Это был нежный переливчатый негромкий звон, но весьма отчетливый, похожий на колебание струны. Звук продолжался недолго и вскоре замолк.
Я быстро выбрался из спального мешка, схватил полевую сумку, сачок, приготовился, стал ожидать.
Заря медленно разгоралась, солнце осветило розовым цветом снежные вершины далеких гор Кунгей Алатау, на траву легла роса. Вспомнилась поэтическая строка из недавно изданной рукописи «Велесова книга», написанной в четвертом веке нашей эры: «Разгорелась зорька и стала нанизывать на свое ожерелье драгоценные камни».
Неизвестный музыкант молчал. Так я и не дождался его пения.
Август. Слегка пожелтела пустыня. Лёссовые обрывы над рекой Или покрылись колючим цератокарпусом, а в овражках, сбегающих к тугаям, стали ярче и заметней густые заросли терескена и курчавки. Отсюда, с высокого берега, открывается лента реки, зеленые тугаи и желтые песчаные отмели.
Всю ночь звенел хор сверчков. Иногда они умолкали, но через час-два снова заводили свои песни.
Рано утром под лучами солнца совсем стали розовыми лёссовые обрывы. Воздух застыл, а река засверкала ярче. Царила тишина, иногда прерываемая звуками. Прокричали вороны, далеко откликнулась стайка галок, испуганно заквохтал фазан, всплеснулась рыба.
И вдруг в овражке, рядом с биваком, раздалось неожиданное нежное стрекотание, даже легкое потрескивание крыльев. Такая же призывная песенка прозвучала и немного подальше от первой. Такого пения мне никогда не приходилось слышать. Уж не принадлежало ли оно особенному, очень редкому насекомому? Прежде незнакомец был очень малочислен, в этот же необычный год, богатый осадками и травами, его стало больше. Может быть, удастся его встретить?
Я подкрался к овражку. Но песни двух чутких музыкантов сразу оборвались и больше уже не повторялись. Вскоре над пустыней поднялось солнце, стало жарко. Может быть, они, эти неизвестные певцы, распевали всю ночь, но звуки их музыкальных произведений тонули в хоре сверчковых состязаний. Кто же они такие?
Многие поющие насекомые необычайно осторожны и, благодаря своей необыкновенной чуткости, определяют близость стоящего молча человека по биению его сердца или по инфракрасному излучению, исходящему от его тела, а, может быть, еще от чего-то другого, нам неизвестного. Ощущают поющие насекомые даже спящего на земле человека. Я провел много ночей в степях и пустынях, и никогда поющие насекомые не подавали своего голоса вблизи бивака.
После дождей и штормовых ветров выдался удивительно тихий солнечный день. Тугаи замолкли, словно устав метаться от ветра, застыли травы, кусты и деревья. В тростниковых зарослях раскричались скрипучими голосами камышевки. Чудесные песни завели соловьи. Звонко закуковала кукушка. Иногда раздавался далекий крик фазана: брачная пора у этих птиц уже закончилась.
Но вот солнце склонилось за реку, за сиреневую зубчатую полоску далеких гор Чулак, розовая заря отразилась в воде, на темном небе загорелись первые звезды. С тихой проточки, возле которой был разбит бивак, раздались первые трели травяной лягушки, вскоре громкое нестройное кваканье разнеслось над тугаями. Сразу же замолкли соловьи, затихли камышевки. Неожиданно крикнул фазан, ему со всех сторон откликнулось все фазанье население большого тугая. Странная перекличка длилась не более десяти секунд и замолкла.
В эту ночь плохо спалось, мешали спать неумолчные лягушки.
Прислушавшись, я заметил, что пение их было похоже на сложный и длительный переговор. Короткие нотки перемежались с длинными музыкальными фразами, они не были одинаковыми, а носили разнообразный звуковой оттенок. Интереснее всего было то, что, несмотря на многочисленность участников хора, наступало дружное молчание на короткое мгновение почти с равными промежутками. Кваканье обитательниц тихой проточки было не таким простым, как казалось с первого раза. В нем чудилась определенная система, отработанная тысячелетиями жизни и передававшаяся от поколения к поколению. Наверное, концерты лягушек, к которым мы настолько привыкли, что перестали обращать на них внимание, — сложнейшая сигнализация. Если ее разгадать, то можно прикоснуться ко многим тайнам жизни этих пучеглазых созданий.
Ночь тянулась мучительно долго. Иногда раздавался тонкий писк, нудно звенел комар, каким-то путем забравшийся в полог. На песчаной косе пел одинокий сверчок.
Исчез месяц. Еще раз устроили перекличку фазаны. Крикнула спросонья кукушка. Соловьи молчали.
К трем часам ночи хор лягушек стал постепенно слабеть, лишь отдельные солисты подавали голоса. Вскоре лягушки замолкли. Как только воцарилась тишина, громко и вдохновенно запели соловьи. Теперь им уже никто не мешал. До самого рассвета они пели на все лады.
Казалось, выступление певцов совершалось по заранее установившейся строгой программе.
Долгой бессонной ночью я вспомнил аналогичные случаи и среди насекомых, которые наблюдал во время своих многочисленных путешествий.
В солончаковой низине вблизи Курдайского перевала на сочной зелени у зарослей тростника завели несложную перекличку кобылки Chortippus apricarius. Мирное стрекотание неслось со всех сторон. Всюду виднелись и сами музыканты, старательно работающие своими смычками. Но вот налетел ветер, пригнулись, зашуршали высокие тростники, все хортиппусы, будто по команде, замолкли на полуфразе, остановили свои инструменты, оборвали песни. Затих ветер, и снова полился многоголосый хор. И так много раз.
Поведение кобылок, в общем, было понятным. Зачем петь попусту, когда шумит тростник? Все равно никто не услышит.
Это наблюдение над лягушками и соловьями, много раз мною проверенное, я рассказал задолго до публикации этого очерка писателю М. Звереву, который написал о нем в одном из своих рассказов.
На большом солончаке у песчаных холмов вблизи реки Или настоящее царство солончаковых сверчков. С ранней весны они завладели всем солончаком, и дружная громкая песня их неслась с сумерек до рассвета. Но наступило лето, вода ушла из низины, рядом с солончаком образовалось болотце, из него понеслась оглушительная песня лягушек. Их громкое пение заставило замолчать сверчков. Прошла неделя, сверчки переселились от шумного болотца в сторону, скопились на противоположном краю солончака, здесь их трели уже не смолкали до самой осени. Два хора — лягушачий и сверчковый не могли исполнять свои произведения вместе.
На северном и диком берегу Балхаша царит жаркое солнце. Полыхает жаром и пустыня. Сверкает изумрудной синевой величавое озеро. Все живое попряталось в тень, залезло под кустики, забралось в норы. Только цикадам жара нипочем. Они будто даже ей рады, забрались на куст саксаула, завели свои безобразно скрипучие и громкие песни.
Но вот всколыхнулась синева озера, покрылась белыми барашками, покатились одна за другой гряды волн на берег. Озеро очнулось от сна, загрохотало прибоем. И сразу замолкли цикады. Разве в таком шуме можно распевать песни!